Сельма Лагерлеф

Чудесное путешествие Нильса с дикими гусями

Глава I. ДОМОВОЙ

1
Вестра Вемменхёг — так назывался приход в шведской провинции Сконе, где находился торп — небольшой клочок земли родителей Нильса Хольгерссона. Они взяли эту землю в аренду и обрабатывали её, чтобы прокормиться.

Родители Нильса были людьми работящими и прилежными, с утра до ночи трудились на своём крохотном участке, и в последнее время уже не только куры да поросёнок, а даже коровы и гуси появились в их хозяйстве. Жить бы да радоваться, но вот беда — единственный их сын рос балбес балбесом. Учиться ему было лень, а уж дома — ну ничем помочь не хотел. Ему бы всё без дела слоняться да воробьёв из рогатки стрелять. А то возьмёт поймает кота — и давай ему хвост крутить. Кот орёт, а Нильс хохочет-заливается. С трудом пристроили его пасти гусей. Но и это он делал с неохотой.

Как-то раз воскресным утром собрались его родители в церковь. Нильс, ясное дело, идти с ними не пожелал.

«Останусь дома один,— думал он.— Что захочу, то и буду делать. Некому будет ворчать да понукать меня. Вот, например, сниму со стены отцово ружьё — и постреляю. Весело!»

Но отец точно услышал его мысли.

— Вот что,— сказал он строго.— Раз ты остаёшься дома, садись и читай воскресную проповедь. Понятно тебе?

Матушка быстро подошла к полке и положила перед Нильсом книгу, раскрыв её на нужной странице.

«Ну и ладно,— подумал Нильс.— Ну и прочту парочку страниц, а потом всё равно повеселюсь».

Что ты будешь делать! Отец снова как-то разгадал, о чём он думает.

— Гляди у меня,— продолжал он.— Чтобы читал внимательно! Вернёмся — перескажешь каждую страничку, не то так и знай, оборву уши.

Родители ушли.

Утро было чудесным. И хотя на дворе был всего лишь март месяц, стояла настоящая весна. Ведь Вестра Вемменхёг находился на самом юге провинции. Небо было голубым и по-мартовски высоким, почки на деревьях набухли, отовсюду слышались звоны-перезвоны весенних ручейков, лицо обдувал ласковый душистый весенний ветер. Природа радовалась, а на душе у родителей Нильса было смутно.

«Один у меня сын,— думал отец,— а такой лоботряс и бездельник. Я так надеялся, что вырастет у нас в доме дельный помощник».

«И почему, почему у него такое жестокое сердце? — думала матушка.— Почему в радость ему мучить животных? Почему он такой недобрый к людям?»

Тем временем Нильс, оставшись дома один, пододвинул к столу отцовское кресло и, взобравшись на него, уставился в книгу Угроза отца показалась ему серьёзной. Он стал бормотать себе под нос слова проповеди.

Ой, какая скучища! А на улице-то как хорошо! И солнышко светит, и уже зеленеет трава, и расцветают подснежники, и буковый лес вдали кажется пушистым от набухших, готовых распуститься почек. Погулять бы, побегать! Нет, всё-таки надо одолеть проповедь, ничего не поделаешь, иначе и правда схлопочешь хорошую оплеуху.

Он принялся прилежно читать. Только глаза его стало точно заволакивать дымкой, голова клонилась, Нильсу смертельно захотелось спать. Он помотал головой, отгоняя дрёму, но одолеть её не смог. Его щека коснулась раскрытой книги. Нильс уснул.

2
Проснулся Нильс от какого-то странного шелеста. Что это там шелестит? Над столом висело большое зеркало, в котором отражалась вся комната. Нильс поглядел. Вроде бы в комнате никого не было. Он пригляделся попристальнее. Что это? Матушкин большой сундук, который она всегда держала на запоре, открыт. Крышка откинута. Воры! Он проспал воров! Снова послышался шорох, и тут он увидел на краю сундука крошечного человечка.

На нём был чёрный кафтан почти до самых пяток, с кружевными манжетами и воротничком, и красивые сапожки с серебряными пряжками.

«Да это же домовой,— догадался Нильс.— Вот он какой! А уж крошечный — чего же такого пугаться? Вот я его столкну в сундук и захлопну крышку. То-то матушке будет сюрприз! Ха-ха! Впрочем, нет. Лучше я его сейчас поймаю!»

Он схватил старую мухоловку, которая висела возле окна, и — раз! — проворно накрыл сеткой крошку-домового!

Готово! Бедный человечек барахтался на дне мухоловки, цепляясь за сетку, а Нильс вертел в руках сачок и потешался над тем, как домовой, пытаясь выбраться оттуда, смешно размахивает своими крошечными ручками.

— Ну что? Попался? Будешь шарить по чужим сундукам?

Правда, Нильс и сам хорошенько не знал, что же ему дальше делать с домовым. Запереть в сундук? Отпустить? Но тут домовой заговорил.

— Как же тебе не стыдно, Нильс! — сказал он тихим голоском.— Я давно живу в вашем доме и немало добра сделал твоей семье. Отпусти меня, пожалуйста, на волю!

— Вот ещё, не хватало так прямо взять — и отпустить!

— Я дам тебе золотую монетку, большую-пребольшую. Согласен?

— Ну, что ж, давай монетку, я накуплю себе конфет и марципановых барашков.

Он перестал размахивать мухоловкой, и домовой совсем было уже выбрался на волю, как Нильсу вдруг стукнуло в голову, что он остаётся внакладе.

«Дурак я, дурак,— подумал он.— Домовые ведь умеют колдовать, что ж я не потребовал от него, чтобы воскресная проповедь мне сама собой запомнилась безо всякого труда?»

И он как следует тряхнул мухоловку. Но вдруг кто-то, неизвестно кто, дал ему такого подзатыльника, что он с размаху полетел на пол, а руки сами собой разжались и выпустили мухоловку.

3
Когда Нильс пришёл в себя и, шатаясь, поднялся на ноги, комната была пуста. Крышка сундука была закрыта, а старая мухоловка по-прежнему висела на гвозде.

— Шуточки,— проворчал Нильс.— Померещилось мне это всё спросонья, что ли?

Надо было скорей читать, а то не миновать ещё одного подзатыльника. Кто это ему поверит про всю эту историю с домовым?

Только… только что это? Комната стала такой огромной! Стены расступились, потолок был где-то высоко-высоко. А кресло! Бог ты мой, чтобы взобраться на него, Нильсу пришлось карабкаться, как на высоченную сосну. Книга всё ещё лежала на столе и была по-прежнему открыта на той же самой странице. Но попробуй-ка почитай её, когда каждая строчка в ней была длиной с дорогу до соседней деревни! Нильс на животе прополз от слова к слову и, прочитав всего две строки, так устал, точно одолел всю книгу от корки до корки.

— Что же это такое? Что же это сделал проклятый домовой с комнатой, и с мебелью, и с книгой? Попадись он мне ещё раз…

Тут его взгляд упал на зеркало — и Нильс просто раскрыл рот от удивления. В зеркале отражался маленький человечек, но не домовой, а кто-то другой. В кожаных штанах и клетчатой рубахе. Он растерянно смотрел на Нильса. Этого ещё не хватало!

— Эй ты, катись отсюда! — закричал Нильс и замахнулся на незваного гостя.

Тот замахнулся в ответ. Что за притча?

Нильс погрозил ему кулаком, стал дразниться, показывать язык, и приседать, и подпрыгивать. Человечек в точности повторял все его кривляния. Он тоже погрозил кулаком, и показал язык, и точно так же приседал и подпрыгивал.

«Постой, постой,— вдруг подумал Нильс.— Кожаные штаны… Но ведь и у меня такие же! Клетчатая рубашка… А на мне что надето? Нет! Не может быть!»

Он закрыл глаза, надеясь, что всё ему только привиделось. Снова открыл. Нет. Всё то же. Маленький человечек с белыми прямыми волосами, с веснушками на носу, в кожаных штанах и клетчатой куртке. Конечно! Это же он, Нильс Хольгерссон, отражается в зеркале! Домовой разозлился на него и заколдовал его, и вот теперь он, Нильс Хольгерссон, стал таким же домовым — маленьким-премаленьким, которого легко было поймать мухоловкой!

Что же делать? Что же ему делать?

«Надо немедленно отыскать домового и помириться с ним,— подумал Нильс.— Наверно, я был слишком груб. От меня не убудет, если я попрошу у него прощения».

Он обыскал всю горницу, но в доме домового не было. Нильс решил выйти во двор. Пока он добирался до порога, ему пришло в голову:

«А как же мои деревянные башмаки? Они же теперь по сравнению со мной будут как две огромные лодки».

Но башмаки лежали на крылечке на своём обычном месте и были маленькими — как раз ему впору.

Как только Нильс вскарабкался на порог, его увидал скакавший возле гусиного корытца воробышек. Вчера Нильс охотился на него с рогаткой, да промазал.

— Чик-чирик! Чик-чирик! — зачирикал воробышек.— Поглядите на Нильса! Поглядите на Нильса! Нильс — гусиный пастух — превратился в малышку! Превратился в малышку! И теперь его будут звать Тумметотт-Малыш, ростом с палец!

Куры, услышав воробья и глянув на Нильса, закудахтали:

— И поделом ему! И поделом! Так и надо! Так и надо!

Что самое удивительное — Нильс теперь всё понимал, что они говорят.

— Замолчите вы! — крикнул им Нильс и кинул в них палкой. Он забыл, что он теперь крошечный и никто, решительно никто его не боится!

Куры кинулись к нему и заклевали бы, наверно, да тут наудачу во дворе появился кот.

С котом никому из них связываться не хотелось. Они разбрелись кто куда и стали сосредоточенно разрывать лапками землю в поисках зёрнышка или червячка.

— Миссе, милый Миссе,— обратился Нильс к коту.— Ты видишь, домовой заколдовал меня, помоги мне отыскать его, Миссе, голубчик.

— Да? — сказал кот.— Помочь тебе за то, что ты столько раз таскал меня за хвост и швырялся в меня камнями? Отойди от меня, иначе отведаешь моих когтей!

Нильсу хотелось попросить у кота прощения, но кот отвернулся от него и пошёл своей дорогой.

Бедный Нильс опустился на землю и горько заплакал. Только теперь он окончательно понял, что с ним случилось. Было просто страшно подумать, какой он несчастный! Теперь он больше не будет играть со своими друзьями. А в какое отчаяние придут отец с матушкой, когда увидят его такого!

Сквозь слёзы смотрел он на отчий дом, такой маленький, но теперь слишком большой для него, Нильса! Он больше не человек. Нет, не человек…

А погода стояла дивная. В ясном высоком небе летели стаи перелётных птиц. Теперь, с весной, они направлялись на север. Среди перелётных стай Нильс угадывал аккуратные клинья диких гусей. Они летели высоко, но до него доносился их крик. Они кричали:

— Летим на север! Летим на север!

А некоторые, пролетая над птичьим двором, звали своих родственников, домашних гусей:

— Летите с нами! Летите с нами!

Домашние гуси прислушивались.

— Нам и здесь хорошо живётся! Нам и здесь хорошо живётся! — отвечали они попервоначалу.

Но гусиные стаи всё летели и летели, одна за другой, одна за другой, и домашние гуси начинали беспокоиться. Ах, полететь бы в вольном небе в далёкую и неведомую Лапландию!

— Придите в себя,— говорила им старая мудрая гусыня.— У диких гусей столько испытаний на пути. Их подстерегают и голод и холод, и голод и холод.

«Надо всё-таки рискнуть,— подумал молодой гусак по имени Мортен.— Всё. Решено. Я лечу со следующей стаей!»

И вот в небе появилась ещё одна стая, и дикие гуси кричали так же, как пролетавшие до них:

— Летите с нами! Летите с нами!

— Погодите! Погодите! — закричал белый гусак.— Я — с вами! Я лечу с вами!

Он раскинул крылья, разбежался, сумел подняться в воздух. Но тут же свалился на землю. Он не привык летать.

Скорее всего дикие гуси услышали его крик, потому что клин развернулся и полетел обратно.

— Возьмите меня с собой! — снова закричал домашний гусь.

«Как же так? — подумал Нильс, который понял все их разговоры до последнего слова.— Это же самый лучший мамин гусь. Мама огорчится, когда вернётся из церкви и не найдёт его на птичьем дворе».

И, забыв, какой он теперь маленький и слабый, мальчик кинулся к гусю.

— Эй, ты! — закричал он.— Ты эти штучки брось!

И он обхватил обеими руками шею белого гусака.

Но в этот самый момент гусь наконец понял, что надо делать, чтобы взлететь. Он оторвался от земли и полетел, не обращая внимания на уцепившегося мальчишку.

Мощные взмахи крыльев быстро поднимали гуся в небо. Нильс посмотрел вниз. Батюшки! Земля стремительно удалялась от него. Спрыгнуть? Ну нет! Разобьёшься — и всё тут. Единственное, что ему оставалось,— попытаться перебраться гусю на спину и сесть верхом. Так будет надёжнее.

Глава II. ВЕРХОМ НА ГУСЕ

1
В воздухе у мальчика кружилась голова и перехватывало дыхание. Свистел ветер, хлопали крылья, ему казалось, что вокруг бушует гроза. Высоко ли они летят или низко? И куда, главное — куда?

Он набрался духу и поглядел на землю. Это земля? Но она совсем не похожа на землю! Там, внизу, была расстелена какая-то клетчатая скатерть. Клетки были большие и поменьше; одни были жёлтые, другие — зелёные, а некоторые — и вовсе чёрные.

— Что же это такое там, внизу? — спросил он вслух, не ожидая ответа.

Но гуси отозвались.

— Поля и луга, поля и луга,— прогоготали они.

Вот оно что! Нильс сообразил, что зелёные клетки — это там, где всходят озимые злаки, жёлтые — ещё не распаханные прошлогодние поля, а чёрные — земля, оставленная под паром.

Мелькали голубые лужицы озёр, проносились золотисто-бурые клетки — буковые леса. Вся эта пёстрая картина так развеселила Нильса, что он не удержался от смеха. Гусям это не понравилось.

— Плодородная, хорошая земля! Плодородная, хорошая земля! — прокричали они с укором.

Но Нильс уже снова загрустил.

— И чему это я вздумал радоваться, когда со мной случилась такая беда! — вздохнул он.

2
Большой белый Мортен-гусь был горд собой и безмерно счастлив, что летит со стаей диких гусей над всей равниной Сёдерслетг.

Но к вечеру он стал уставать. Хоть и старался изо всех сил, но что поделаешь, был он всё-таки гусем домашним, непривычным к полёту. Где ему угнаться за дикой перелётной стаей!

— Акка! Акка! — закричали те, что летели в конце гусиного клина и видели, как трудно ему приходится.

— Что нужно? — недовольно отозвалась гусыня — старая прославленная Акка с горы Кебнекайсе, летевшая впереди всех.

— Белый отстаёт! Белый отстаёт!

— Передайте ему: лететь быстро легче, чем медленно. Пусть знает,— сказала гусыня, не замедляя полёта.

Мортен с Нильсом на спине попробовал лететь быстрее. Но где там! Крылья его тяжелели и отказывались повиноваться. Он стал стремительно терять высоту.

— Акка! Акка! Акка с Кебнекайсе! — закричали летевшие в хвосте клина.

— Ну, что опять? — сердито спросила гусыня.

— Белый опускается, ему трудно лететь высоко!

— Внушите ему: лететь высоко легче, чем лететь низко,— отозвалась она и продолжала полёт.

Мортен изо всех сил замахал крыльями, пытаясь взлететь повыше, но у него чуть не лопнуло сердце от напряжения.

— Акка! Акка! — снова закричали дикие гуси.

— Да отвяжетесь ли вы от меня в конце концов? — гневно спросила она.

— Белый падает! Белый падает!

— Так пусть запомнит: кто не умеет летать, должен сидеть дома. Не может лететь, пускай возвращается.

— Может быть, правда вернёмся? — с надеждой сказал Нильс.

— Замолчи! — зашипел на него Мортен.— Скажешь слово — сброшу тебя на землю.

Мортен вдруг понял, что дикие гуси вовсе и не хотели, чтобы он летел с ними, а звали домашних гусей с собой просто так, чтобы подразнить.

«Так вот оно как! — подумал он.— Ну, подождите, бродяги, я покажу вам, что и домашний гусь кое на что способен!»

От обиды он изо всех сил замахал крыльями, взмыл ввысь и вскоре поравнялся со стаей.

Сил Мортену хватило ненадолго, но тут ему повезло. Наступил вечер, и стая спустилась на ночлег на озеро Вомбшён.

3
Господи, как было мрачно на его берегу! Уныло шумели тёмные вершины сосен, и хотя лёд у берегов уже подтаял и между берегом и кромкой льда плескалась вода, с озера тянуло промозглым холодом. Нильсу показалось, что зима ни за что не хочет покинуть эти места. Вся стая диких гусей, опустившись на землю, тут же направилась к воде. На берегу остались только гусь Мортен и Нильс. Нильсу стало страшно. Вот в какие края они забрались! Разве отсюда найдёшь дорогу домой! А может, Мортен найдёт? Может, всё-таки попытаться уговорить его вернуться?

— Мортен…— начал было он и вдруг увидел, что белый гусь лежит на земле, вытянув лапки и шею, и едва дышит.

— Милый Мортен-гусь,— стал умолять его Нильс,— подберись к воде, глотни водички, тебе станет легче, вот увидишь.

Но Мортен не шевелился. Тогда Нильс, такой маленький и слабый, обхватил гусака руками и поволок его к воде. Мальчику было невыносимо тяжело.

— Ну же, Мортен, встань, пожалуйста!

Но Мортен не вставал.

Нильс всё подтаскивал и подтаскивал Мортена к воде из последних сил, пока ему не удалось столкнуть гуся в озеро. У Мортена сразу открылись глаза. Он сделал глоток воды. Потом ещё один. И вот он уже плывёт, низко опуская шею и выискивая в озёрной глубине съедобные водоросли. Только теперь Нильс ощутил, как он голоден. Он ведь ничего не ел с самого утра. Но где же найдёшь пищу в этом пустынном месте?

Мортен вышел на берег. В клюве у него был маленький окунёк. Гусь доковылял до Нильса и положил перед ним свою добычу.

— Угощайся. И спасибо тебе за помощь,— сказал он.

Это были первые добрые слова, которые Нильс услышал за весь день.

Только как же есть сырую рыбу? Разве попробовать? Нильс пошарил в карманах, нашёл свой складной перочинный ножичек. Подумать только! И ножичек стал чуточным — величиной с булавку. Он выпотрошил окуня и съел его.

«Верно, я и в самом деле уже больше не человек,— с горечью подумал он.— Разве человек станет есть сырую рыбу?»

— Видно, мы с тобой попали в компанию заносчивых особ,— заметил Мортен.— Они явно презирают всех домашних птиц.

— Да, мне тоже так показалось,— согласился мальчик.

— Но я им докажу,— продолжал Мортен,— что и домашний гусь кое на что годится!

— Разве мы с тобой не вернёмся домой? — робко спросил Нильс.

— Я доставлю тебя обратно к родителям по осени, даю тебе слово. А пока что — летим вместе в Лапландию. Одному мне, пожалуй, не выдюжить.

— Постой. Ты же должен ненавидеть меня за всё… за всё прошлое?

Но Мортен-гусь предпочёл забыть обо всём. Он помнил лишь одно: мальчик только что спас ему жизнь.

Нильс подумал, что, может, и хорошо в таком виде подольше не появляться дома, и уже готов был сказать, что он согласен, как сзади послышался гогот и сильный шум. Вся гусиная стая разом вышла на берег, расправляя крылья и отряхиваясь.

Мортен успел только шепнуть Нильсу:

— Молчи про то, что ты человек.

Гусыня-предводительница, Акка с горы Кебнекайсе, обратилась к новичкам со строгим вопросом:

— А теперь говорите, кто вы такие? Мы не принимаем к себе в стаю кого попало.

— Что ж обо мне говорить? — скромно потупился Мортен.— Появился я на свет прошлой весной в Сканёре. А осенью меня купил Хольгер Нильссон, крестьянин из Вестра Вемменхёга. Вот и всё.

— Да, роду ты невысокого,— заметила Акка.— Как же это ты решился лететь с высокородной стаей Акки с Кебнекайсе?

— Мне захотелось доказать вам, что и домашний гусь кое на что годится!

— Смело! — заметила Акка.— Что ж, отважный спутник нам, пожалуй, подойдёт. Ну а это кто, объясни мне, пожалуйста?! — спросила она, взглянув на Нильса.

— Это… это товарищ мой…— замялся белый гусь.— Он пасёт гусей. Он может оказаться полезным в пути.

— Пха,— презрительно фыркнула Акка.— Домашнему гусю, может, пастух и в самом деле нужен. Как его зовут?

— По-разному…— неуверенно начал Мортен.— Теперь… теперь его зовут Тумметотг.

— Вот как? Он что, родственник домовым?

Мортен молча поглядел на гусыню. Ох, до чего же она была стара! Её перья, видно от старости, торчали в разные стороны, была она тощая и костлявая, но глаза её горели молодым огнём.

— Слушай ты, домашний гусь,— сказала она.— Запомни: я — Акка с горы Кебнекайсе. Я вожу гусиные стаи вот уже сто лет. А гуси в моей стае — все из знатных и благородных семей. Мы не заводим знакомств с кем попало. И не оставим при себе даже хотя бы на одну ночь того, кто не пожелает открыть нам, к какому он принадлежит племени.

«Они прогонят нас, и что же нам тогда делать?» — со страхом подумал Нильс.

Он сделал шаг вперёд.

— Я открою тебе, кто я такой,— сказал он, обращаясь к гусыне.— Имя моё Нильс Хольгерссон, и до сегодняшнего утра я был человеком…

Что тут началось! Гуси захлопали крыльями, стали сердито шипеть, вытягивая шеи. Вот-вот они забьют его своими крепкими клювами!

— Человек! — воскликнула Акка со злобой.— Человек во все времена был врагом гусиного рода.

Нашими предками завещано нам никогда не иметь дело с людьми. Прочь отсюда! Человеку не место среди вольной гусиной стаи.

— Смилуйся, Акка,— стал просить её Мортен.— Он такой крошечный. Что ж ему делать одному ночью в лесу? Да первая же встречная ласка съест его в одно мгновение. Не может же благородная стая обречь живое существо на верную погибель?

— Так и быть,— сжалилась, наконец, Акка.— Но только на одну ночь. Впрочем, стая собирается ночевать на льдине, посреди озера. Вряд ли вам это подойдёт.

— Напротив,— возразил Мортен.— Место для ночлега выбрано очень разумно. Льдину окружает вода, и, значит, ночью никакой хищник не застанет нас врасплох.

— Ладно,— сказала Акка.— Ты отвечаешь за то, что ночью этот человек не причинит нам зла. Но завтра утром он покинет стаю.

— Что ж, выходит, вы прогоняете и меня? Я ведь дал слово не оставлять его!

— Твоё дело,— сказала гусыня.— Куда ты полетать, ты решаешь сам.

Она взмахнула крыльями и опустилась на льдину посреди озера. Вся стая диких гусей последовала за ней.

— Что же нам делать, Мортен-гусь? — чуть не плача спросил Нильс.— Мы до смерти замёрзнем на этой льдине.

— Ничего, не робей,— отозвался белый гусь.— Набери-ка побольше сухой травы.

Когда Нильс нагрёб сколько смог сухой прибрежной осоки, Мортен подцепил его клювом и перенёс на льдину. Из осоки Нильс сделал подстилку ему под лапы.

— А теперь полезай мне под крыло,— сказал гусь.

Нильс так и сделал. Под гусиным крылом было тепло и уютно. Уставший, измученный мальчик сразу же уснул.

Глава III. НОЧНОЙ ВОР

1
Крепко спал Нильс. Крепко спали гуси. Но не спал в эту ночь страшный разбойник Смирре-лис. Он был очень голоден. Этот хитрец ещё на закате выследил прилетевшую гусиную стаю. И вот теперь, дождавшись ночи, вышел на охоту. И надо же было случиться такому везению: ночью поднялся ветер и прибил льдину, на которой расположились гуси, к самому берегу.

— Ага! — сказал лис.— Сейчас полакомимся гусятинкой!

Тихо и осторожно подкрадывался он к стае и совсем было подобрался к крайней гусыне, но поскользнулся, когти чиркнули по льду, лёд зазвенел.

Миг — и проснувшаяся стая взмыла в воздух. Однако Смирре успел подпрыгнуть и ухитрился-таки сцапать одну из гусынь. Он сжал её зубами и помчался на берег.

Когда Мортен, ничего не соображая со сна, рванулся вслед за стаей, Нильс шлёпнулся на лёд и проснулся.

Не понимая, что произошло, он огляделся и тут вдруг увидел, как какая-то маленькая рыжая собачка стремглав удирает и волочёт гусыню.

Он тут же кинулся в погоню и даже не услышал, как Мортен-гусь крикнул ему вслед:

— Берегись, Тумметотт!

Нильс бежал, хорошо различая каждую трещинку во льду. Ведь теперь он обладал зоркостью домового!

— Отпусти гусыню, брось сейчас же, проклятый вор! — кричал Нильс.

Смирре не стал оглядываться. Не всё ли равно, кто там чего кричит? Он нёсся к лесу, и Нильс отважно его преследовал.

— Пусть знают, пусть знают! — бормотал он про себя, вспоминая, с каким высокомерием разговаривала вчера с ним Акка.

— Эй ты, как тебе не стыдно! — кричал он лису.— Вот погоди, гадкая собачонка, я расскажу о твоих проделках твоему хозяину.

Смирре так громко захохотал, что чуть не упустил гусыню.

Надо же, его, грозного охотника, нагонявшего страх на все окрестности озера Вомбшён, его Смирре-лиса, приняли за какую-то шавку?!

Нильс бежал изо всех сил. Вот он уже почти догнал вора-лиса.

— Отдай гусыню! — закричал он и, не задумываясь, вцепился в лисий хвост.

Лис обернулся. И что же он увидел? Крошечного человечка!

Ему ли, Смирре-лису, было бояться этого малыша!

Нильс разглядел его острую морду и жёлтые злые глаза. Батюшки, да ведь это не собака!

Смирре понял, что преследователь ему совершенно не страшен.

— Ха-ха! — издевался он над мальчиком.— Иди-иди, пожалуйся хозяину. Ох, как я его боюсь!

Он положил гусыню на землю, слегка придавив её передними лапами. Но Нильс рассвирепел и страха не испытывал никакого.

— Ах так! Ты ещё насмехаться!

Он с такой силой дёрнул лиса за хвост, что от неожиданности Смирре выпустил гусыню. Гусыня, с трудом взмахнув измятыми крыльями, всё-таки смогла подняться в воздух. Правда, у неё не было сил помочь Нильсу. Она полетела к озеру.

Нильс аж заплясал от радости.

— Рано радуешься,— мрачно заявил Смирре-лис.— Уж тебя-то я не упущу, хотя закуска из тебя и неважнецкая.

Нильс по-прежнему крепко держал его за хвост. И как только лис собирался схватить Нильса, хвост относило в сторону. Смирре завертелся колесом, но дотянуться мордой до Нильса ему не удавалось.

Однако руки у мальчика затекли, и пальцы вот-вот готовы были разжаться. Нильс приметил поблизости молодое деревце, которое из-под тёмных сосновых крон тянулось к свету. На него-то он и вскарабкался в одно мгновение. А лис всё кружился и кружился, догоняя свой хвост.

— Отдохни от своих плясок! — крикнул ему Нильс.

— Ах вот оно что! Ну погоди же! Ты ещё попадёшь в мои лапы!

Смирре улёгся под деревом и стал ждать.

«Уснёт — и свалится»,— думал он.

2
Ах, как жутко было в ночном лесу! Темно. Холодно. Казалось, солнышко так никогда и не проглянет.

Только что это? Вот оно показалось, ясное и тёплое, посылая свои лучи во все концы, в каждую ямочку, в каждую лощинку. Перед его светом отступили все ночные кошмары. Защебетали птицы. Над озером раздался гусиный гогот. Гуси выстроились клином и полетели.

— Куда же вы? А как же я? — крикнул им Нильс, но все четырнадцать растаяли в небе, так ничего ему и не ответив.

«Наверно, они решили, что лис меня давным-давно сожрал»,— с горечью подумал мальчик.

— Ну что? — ехидно заметил Смирре.— Видно, твои друзья покинули тебя, не очень-то ты им нужен. Лучше уж тебе слезть с дерева, а?

— Замолчи,— сказал Нильс.— Не слезу.

Но на душе у него было смутно.

Прошло немного времени. Вдруг под кронами сосен показалась гусыня. Она летела низко и, по-видимому, с большим трудом выискивала дорогу. Она направлялась в сторону Смирре, как бы не замечая его. Лис весь напружинился и прыгнул.

Ах, всего-то на волосок от гибели была гусыня! Но ей удалось улететь. Через минуту появилась другая. Она летела так же, как и первая: неуверенно и очень низко. Её-то Смирре уж точно поймает. Прыжок! Фу ты, досада какая, опять промахнулся! И эта гусыня ускользнула от него.

Так же пролетела четвёртая, пятая, потом три молодых гуся сразу, потом ещё целых пять.

А Смирре всё прыгал, всё подскакивал, вертелся, кружился, лупил когтистыми лапами по воздуху. Но нет, нет, нет, ни одного гуся не удалось ему поймать!

Прошло ещё какое-то время. И тут под кронами деревьев показалась старая гусыня, тощая, вся в седых перьях. Она еле-еле взмахивала крыльями, заваливалась на бок, казалось, она вот-вот рухнет на землю. Смирре помчался за ней и гнался аж до самого озера. Всё напрасно!

А пока он носился к озеру, в лесу появился белый-белоснежный гусь. «Ну уж этого-то,— решил Смирре,— я обязан поймать. Вот будет обед так обед!» Нет, не удалось! Гусь спокойно, как и все остальные, пролетел мимо его носа.

— Слезай сейчас же! — закричал разъярённый и оголодавший Смирре. Он задрал голову и… На молодом деревце никого не было. Куда же подевалось это странное существо?

Но ответа на этот вопрос Смирре-лис найти не успел. Совсем низко над его головой опять летела первая гусыня. За ней вторая, третья… Последними летели старая гусыня и белый гусак. Они закружились над головой лиса и долгодолго медленно плавали в воздухе, заставляя его гоняться за ними и подскакивать, доводя его до исступления.

Смирре просто падал от усталости, перед глазами его всё мелькало, и кружилось, и вертелось. Он уже не различал, где гуси, а где просто солнечные зайчики. Он кидался то в одну сторону, то в другую.

Эти гусиные игры продолжались чуть ли не до самого вечера. Под конец Смирре растерял всю свою красоту. Его пышная рыжая шкура свалялась, хвост обвис, язык свесился на сторону. Он и правда стал похож на шелудивую собаку.

Но гуси и не подумали его пожалеть. Они перестали дразнить Смирре только тогда, когда он в изнеможении повалился на землю.

— Ты будешь долго помнить стаю Акки с Кебнекайсе, паршивый лис! — прогоготали они и, выстроившись клином, улетели.

Глава IV. НОВЫЕ ДРУЗЬЯ И НОВЫЕ ВРАГИ

1
Пока гусыня-предводительница Акка не гнала Нильса, но и не говорила, что оставляет его в стае.

«Наверное, хочет, чтобы белый гусь отдохнул, набрался сил, а потом отнёс меня домой»,— подумал Нильс.

Мортен действительно очень устал. Когда он незаметно для Смирре снял мальчика с дерева, Нильс просто валился с ног от усталости.

Гусь вернулся с ним на льдину на озере Вомбшён и несколько часов подряд простоял неподвижно, крепко прижимая к себе крыло, под которым спал Нильс.

— Поспи, Тумметотт,— сказал он.— Я буду охранять твой сон.

Прошёл день, другой.

Понемногу Нильс привыкал к своей кочевой жизни. Можно даже сказать, что она ему пришлась по вкусу. Никто тебя не шпыняет и не бранит, делать ничего не надо: ни гусей пасти, ни вёдра выносить, ни таскать варево коровам.

А уж до чего хорошо в небе! Ясная голубизна над головой — близко-близко. Рядом проплывают весёлые пушистые облачка, так и хочется дотронуться до них рукой.

А внизу-то, внизу! Пашни и огороды, сады и озёра, деревенские хижины и старинные замки — всё это, маленькое, игрушечное, несётся ему навстречу и тут же остаётся позади.

Всё было бы хорошо, только вот с едой туговато. Нильсу приходилось частенько голодать. Иногда, правда, он находил старые перезимовавшие плоды шиповника, иногда несколько зёрнышек тмина. Порой Мортену удавалось выпросить для Нильса парочку лесных орешков у белочек.

Однажды гуси бродили в полях неподалёку от заросшего, напоминавшего лес, густого парка, который окружал замок Эведсклостер. Нильс отправился в парк поглядеть, нет ли там чего-нибудь съедобного.

Вскоре к нему подошла Акка.

— Ты слишком беспечен, Тумметогг,— сказала она строго.

— Что ты имеешь в виду?

— Разве ты не знаешь, сколько у тебя врагов?

— Врагов? Кто же эти враги, Акка?

— В парке могут оказаться куницы. Они злы и беспощадны. Они ещё хуже лис. Да и лисья нора может быть где-нибудь под корнями старых деревьев.

— А если залезть на каменную ограду? Они меня не достанут?

— Они-то — нет, но зато до тебя немедленно доберётся ласка. Ласки знаешь какие? В самую маленькую щёлочку пролезут. А выдры?

— А что — выдры?

— Их надо опасаться, когда находишься на берегу озера. Ты и не заметишь, как какая-нибудь выдра подкрадётся — и цап! Костей не соберёшь. И ещё…

— А ещё-то кто? — перебил её Нильс.

— Гадюки. Будь осторожен, не ложись отдыхать на кучу прошлогодней листвы. В листве может оказаться гадюка, которая там зимовала. И ещё на открытых местах опасайся ястребов и орлов и всяких других хищных птиц. И знаешь что: не доверяй сорокам и воронам.

— А сороки разве опасны?

— Сороки такие обманщицы, такие лгуньи!

«Ну всё,— подумал Нильс.— Я пропал! Хочешь не хочешь, а уж кто-нибудь да слопает!»

Без всякой надежды он спросил Акку:

— Как же мне от них уберечься?

— Я тебе дам добрый совет,— сказала Акка.— Попробуй подружиться со всяким мелким лесным народцем.

— С кем же это?

— Ну, например, с белками и зайцами. Или с разными пичужками: синицами, зябликами, жаворонками.

— И какая же от них польза?

— Они предупредить смогут в случае опасности или, если что, в норке своей укроют. Или вот, например, муравьи. Опасайся их. Тебя, маленького, они могут больно искусать.

Так и случилось однажды. Муравьи ещё только просыпались от зимней спячки. Нильс в поисках орешков разворошил палочкой муравьиную кучу…

Что тут началось! Целые полчища муравьёв-солдат набросились на него. Бедный мальчик вернулся в стаю весь распухший от укусов.

2
Тогда-то он и понял, как права была Акка, и решил для начала подружиться с Сирле, супругом молодой бельчихи, и поговорить с ним: не согласятся ли белки оказывать ему поддержку?

Он разыскал дерево, где располагалось дупло беличьей четы.

Из дупла выглядывали крошечные бельчатки.

— Эй, мелюзга! — крикнул Нильс.— А где ваш папа Сирле?

— Мы не знаем, мы не знаем,— запищали бельчатки.— Папы нет. Мамы нет. Наверно, в орешнике. Наверно, в орешнике. Нас пока туда не пускают. Не пускают. Мы хотим туда. А нам не позволяют. Мы маленькие. Мы ещё маленькие.

Нильс спустился с дерева и пошёл искать орешник. Но в орешнике никого не было. Там было темно, пахло прелой прошлогодней листвой и дождевыми червями. На ветках не было решительно ни одного орешка.

«Вот пострелята!» — подумал Нильс и отправился дальше на поиски Сирле.

Вдруг что-то замелькало и завертелось на высокой ели у него над головой. Раздалось оглушительное стрекотание.

— Привет, Тумметотт, привет, Тумметотт!

Это, сидя на суку, стрекотала сорока.

— Далеко ли собрался?

Забыв, что Акка не советовала вступать в разговоры с сороками, он остановился.

— Я ищу Сирле и его супругу,— сказал он.— Ты не знаешь, где они могут быть?

— Знаю, знаю,— сказала сорока.

Она стала бросать еловые шишки, как бы указывая направление — в глубь леса.

Целый час бродил Нильс по лесу, совсем было заблудился и с трудом нашёл дорогу назад. Конечно, в лесной чаще никакого Сирле не было. Тут-то он вспомнил, как Акка сказала: «Не доверяй сорокам и воронам».

Усталый и голодный, вернулся он к дуплу. На ветке как ни в чём не бывало сидел Сирле.

Нильс тихо и робко высказал ему свою просьбу.

— Что?! — возмутился Сирле.— Ты ждёшь, что я, и моя родня, и другие мелкие зверушки будут тебя поддерживать? И не мечтай!

— Отчего же? — печально спросил Нильс.

— Может, ты думаешь, мы не знаем, что Тумметотт и Нильс — Гусиный пастух один и тот же человек?

— Да, ты прав,— потупился Нильс.

— Так вот, разве это не ты прошлым летом разорял птичьи гнёзда? Не ты разбил яйца, которые высиживала скворчиха? Не ты ловил и сажал в клетки белок, да ещё потешался над ними?

Нильс молчал.

А что скажешь? Он. Конечно, он. Но ведь он уже оставил все свои проделки. И столько всего понял. Нильс больше никому не причинит зла!

— Довольствуйся тем, что мы не прогоняем тебя отсюда,— жёстко сказал Сирле и скрылся в дупле.

«Да,— думал Нильс,— вот почему Акка ничего не говорит мне о том, чтобы я остался в стае. Плохая у меня слава. И в этом виноват я сам».

Мальчик горестно вздохнул.

3
Но никогда не знаешь, как дальше обернутся дела…

А случилось вот что. В зарослях орешника неподалёку от озера Вомбшён деревенские ребятишки подобрали бельчонка. Маленького, почти голенького, видно, недавно родившегося.

— Что будем с ним делать, Ларе? — спросила девочка.

— Как что? — откликнулся её братец.— Что ты спрашиваешь, Грета, посадим в клетку. Будем кормить. Бельчонок подрастёт, будет прыгать по клетке, крутить колесо, а мы позабавимся.

— Послушай, Ларе,— сказала девочка с некоторым сомнением,— ведь у него, наверно, где-то есть мама.

— Ну и что? Мы же будем его кормить и поить. Ты будешь его мама, а я — папа.

— Что ж, давай,— нехотя согласилась Грета.

Дети устроили бельчонку уютный домик, очистив старую беличью клетку.

Они приладили к ней колесо, выстлали пол сухой травой, поставили блюдечко с молоком, положили несколько орешков.

Но бельчонок к еде не притрагивался, он забился в угол домика, печально глядел на своих «благодетелей» и время от времени тихонько повизгивал, точно звал маму.

А в доме готовились к празднику — дню рождения хозяина, отца Греты и Ларса.

Мать и тётушка жарили и пекли на кухне, надо было им помочь, и детей вскоре позвали.

Ларе был послан за дровами для плиты, а Грета — в погреб за маслом для теста.

И дети забыли о маленьком зверьке, которого посадили под замок. Никто-никто за весь вечер и не вспомнил, и не подумал, каково-то ему в неволе!

А бельчонок всё плакал и плакал и звал маму, и ни одна живая душа не слышала его.

А дальше… а дальше случилось то, что случилось. И никто этого не видел, потому что все возились на кухне у плиты. А видела только старая бабушка, у которой уже не было сил заниматься спряпнёй. Молодые хозяйки завозились дотемна, а старушка, которой нисколечко не хотелось спать, пододвинула стул к окошку в гостевой горнице и стала смотреть на двор. Из открытых дверей кухни на дорожку лился яркий свет. О том, что произошло на дворе и что она там ночью увидела, старушка рассказала всему семейству утром за праздничным завтраком. Только ей никто не поверил.

— Матушка, вам это всё приснилось,— сказал ей сын,— уверяю вас, потому что такого не могло быть, не о чем и толковать.

Старушка промолчала. После завтрака все гурьбой отправились посмотреть, как поживает пойманный бельчонок. Странное дело! Два прутика в колесе оказались перепиленными, и никакого бельчонка в домике не было и в помине.

— Куда же девался бельчонок? — растерянно спросила Грета.

— Так я же говорю вам, бельчонка унёс домовой! — стояла на своём бабушка.

Все опять подняли её на смех.

Но факт оставался фактом: клетка была сломана, и зверёк исчез.

4
А дело было так. Печальный Нильс брёл по лесу, низко опустив голову. Подумать только, до чего он дожил! Разве раньше стерпел бы он такие слова? Да и от кого? От какой-то белки! Показал бы он раньше этому Сирле! Но как же ему теперь быть? Как убедить всех этих белок-зайцев, жаворонков-зябликов, что Нильс Хольгерссон больше никогда-никогда в жизни не причинит вреда ни одному живому существу. Он сам узнал, что значит быть слабым и беззащитным. Но как им объяснишь? Слишком много дурного успел он сделать за свою короткую жизнь. Видно, мало было раскаяться, должно было пройти время, чтобы все убедились, что Нильс… Впрочем, пока он не Нильс. Пока он Тумметотт, которого и гуси-то, может быть, не возьмут с собой в Лапландию, пока он Тумметотт, который и родной матери не посмеет показаться на глаза…

Так он брёл в задумчивости, сам не зная куда, довольно долго. Еда ему не попадалась. Только встретился прозрачный ручеёк. Из него Нильс попил и погляделся, как в зеркало, в его светлую воду. Ничего не изменилось за это время. Всё тот же веснушчатый нос. И прямые льняные волосы. И всё такой же он маленький, каким сделал его домовой…

День уже клонился к вечеру, и Нильс, голодный и уставший, вдруг понял, что не знает дороги назад к озеру Вомбшён. На мгновение ему показалось, что где-то вдали послышался голос Мортена, который кричал: «Я здесь! Где ты? Я здесь! Где ты?» Но потом всё смолкло.

И тут он увидел на земле белую пушинку. Чуть поодаль лежала ещё одна.

— Ага! — догадался Нильс.— Мортен-гусь искал меня в лесу и на всякий случай бросал белые пушинки, чтобы показать мне дорогу.

Он весело побежал от пушинки к пушинке, но к вечеру, как назло, поднялся ветер, лёгкие пушинки завертелись вихрем в воздухе вместе с сухими прошлогодними листьями и жухлой травой. Нильс был в отчаянии, больше ему ничто не указывало путь.

Он взобрался на кочку, где было посуше, сел и пригорюнился.

Ему уже стало казаться, что гуси одни полетят в Лапландию, а он останется здесь, в лесу, маленький, подверженный всем опасностям, и дикие звери съедят его…

Но вот в эти печальные мысли ворвался голос зяблика. Сначала Нильс не очень и прислушивался к нему. Но потом заметил, что зяблик, всегда такой весёлый, сейчас поёт о чём-то грустном.

— О чём ты там печалишься? — крикнул ему Нильс.

— Тебе-то что, Нильс — Гусиный пастух,— ответил зяблик.— Разве тебе может быть дело до чужой беды?

— А что случилось?

— Ну уж раз тебе интересно, я скажу. У семейства Сирле пропал сынок.

— Как пропал?

— Сначала думали, ворона утащила.

— Ну, а потом?

— А потом братишки его признались, что он решил сам идти за орехами — и выбрался из дупла.

— Так ведь у Сирле детишки ещё совсем маленькие! Им и ореха-то не разгрызть!

— В том-то и дело. Молоком пока кормятся. А этот молокосос — видишь ли, за орехами!

— А где же он теперь?

— Кто же знает? В орешнике они его, сколько ни искали, не нашли.

— Где ж его после этого искать?

— Думается мне, люди его подобрали. А у людей первое дело — в клетку сажать.

Нильс горестно вздохнул. Потому что это было правдой. Он и сам не раз ловил белок и, ясное дело, тут же запирал их в клетке.

— Послушай, зяблик, этого нельзя так оставить!

— Конечно! Ведь родители помешаются от горя.

И тут Нильс вспомнил своих отца и матушку.

Как они там? Очень ли горюют, что их сын исчез? Ведь они, в сущности, любили его. Ну и что же, что матушка поворчит. Зато потом сразу же вкусно накормит. Ну и что, что отец иной раз даст подзатыльника. Зато он отходчивый. Потом сразу же позовёт с собой на рыбалку — ловить жерехов на жерлицу. Увидит ли он их когда-нибудь ещё? Ах, только не сейчас, не сейчас, когда Нильс и на человека-то не похож!

— И что им делать, неизвестно,— бормотал зяблик.— Не могут же они идти на двор к людям. Там их тоже изловят — и в клетку, а им ещё четверых малышей выкормить и выходить надо.

Нильс задумался.

— Да, дело плохо,— сказал он со вздохом.

— Послушай, Тумметотт,— вдруг воспрянул духом зяблик.— А может, ты возьмёшься помочь?

— О, конечно, конечно! — радостно воскликнул Нильс, окрылённый этой просьбой. Она обозначала хоть какое-то доверие, и это уже было замечательно.— Только скажи, в чём может быть моя помощь?

— Я думаю, лучше всего тебе не мешкая отправиться в ближайшую крестьянскую усадьбу и для начала поразведать там.

— Хорошо, зяблик, только покажи мне туда дорогу.

Они не успели и шага шагнуть, как на сосновый сук опустилась сорока.

— Слыхали? Слыхали? Слыхали? — тараторила она.— У Сирле пропал сынок. И у его супруги пропал сынок. Туда сегодня приходил Тумметотт. Это он унёс! Это он унёс! Это он унёс бельчонка!

Наверно, Нильс не выдержал бы и, несмотря на свой малый рост, попытался бы запустить в сороку шишкой, но она помчалась дальше, понесла на хвосте свои новости.

5
Солнце уже собиралось уйти за горизонт. Быстро темнело. Зяблик торопился. Потому что зяблики не совы, они не видят в темноте.

Вот показались широкие крытые ворота, которые вели в усадьбу. Свет из кухни освещал и их, и часть стены, и дорожку. Старушке через окно всё было очень хорошо видно и слышно.

Сначала что-то прощебетал зяблик. Это провожатый Нильса сказал ему:

— Не робей, топай, Тумметотт!

Затем она услышала, точно горох посыпался и заскакал по дорожке из плоских каменных плит. Впрочем, это был какой-то странный горох, потому что звук у него был деревянный. И вдруг она с удивлением увидела: по дорожке бежит крошечный мальчуган. Одет в кожаные штаны и клетчатую рубашку. А по камням дробно стучат его деревянные башмачки.

«Да это же домовой!» — подумала старушка.

Она нисколько не испугалась. Ещё в детстве ей говорили, что домовые водятся в крестьянских усадьбах, иногда шалят. А чаще всего — по-доброму помогают хозяевам.

Домовой вертел головой, что-то явно разыскивая.

«Что он ищет?» — подумала старушка.

Маленький человечек обошёл двор и увидел, наконец, клетку с бельчонком. Он было решительно направился к ней, но тут из-за угла дома появилась хозяйская кошка. Принюхиваясь, она тоже направилась к клетке. По сравнению с человечком она выглядела огромным тигром. Домовой тут же пригнулся и спрятался.

Кошка уселась прямёхонько рядом с клеткой. Она не сводила глаз с бельчонка, может, принимая его за мышь. Кончик хвоста у неё подёргивался. Она поточила когти и уже готова была броситься на клетку, как домовой выскочил из своего укрытия — и то ли иголка, то ли маленький ножичек блеснул у него в руке. Он подскочил сзади к огромной кошке, и та, издав дикое «мяу-у-у» и, видно, не сообразив, что случилось, бросилась бежать.

Домовой подошёл к клетке. Конечно, дальнейшего разговора старая хозяйка ни услышать, ни понять не могла.

6
— Эй, малыш,— тихонечко позвал Нильс, чтобы не испугать бельчонка.

Бельчонок перестал плакать и насторожился.

— Кто меня зовёт? — спросил он.

— Это я, Тумметотт, не бойся меня.

— А где моя мама? — захныкал бельчонок.

— Я отнесу тебя к маме, только потерпи.

— Возьми меня отсюда! Возьми меня отсюда! — плакал малыш.

— Вот чудак! Да подожди же ты! Мне надо сообразить, как открывается твоя клетка.

Нильс подёргал дверцу домика. Дверь была заперта. Тогда он взялся рукой за колесо. Оно состояло из металлических прутьев. «Если парочку таких прутьев вынуть,— размышлял Нильс,— бельчонок пролезет. Да, легко сказать — вынуть». Нильс стал дёргать то за один прут, то за другой. Прутья не поддавались.

Нильс пришёл в отчаяние. Бельчонок снова заплакал.

— Тумметотт! Тумметотт! Позови мою маму! — причитал он.

— Маму тебе! — рассердился Нильс.— А кто без спросу удрал из дупла! Не ты ли это был, а?

— Я больше не буду! — рыдал бельчонок.— Спаси меня!

Прошло довольно много времени в бесполезных попытках выломать прут. Тогда Нильс принёс со двора камень и стал молотить им по прутьям. Не помогло. Он обошёл двор опять. Двор был чисто выметен, и ничего подходящего, чем можно было выломать прутья, ему не попадалось под руку. Правда, в самом тёмном углу он разглядел палку и кинулся за ней.

— Куда ты? — завопил бельчонок.— Не оставляй меня!

Но Нильс тут же вернулся. Палка, конечно, могла пригодиться, но она была толстовата и не пролезала между прутьями. Тогда он достал свой ножичек и начал её обстругивать.

Наконец-то! Палка пролезла, и один железный прут подался. Затем Нильсу удалось выломать и второй.

— Давай, вылезай скорей, бежим,— шепнул он бельчонку.

Тот выкарабкался из клетки, смешной, неуклюжий. Он забавно поковылял вслед за Нильсом. Они прошли через ворота и растворились в темноте.

7
Нильс с трудом вспоминал, где находится дерево с дуплом беличьего семейства Сирле. Измученный малыш еле шёл. Белки ведь вообще с трудом передвигаются по земле.

— Вот что, дружок,— сказал Нильс.— Полезай-ка мне на закорки.

Он подсадил бельчонка на низкий сучок, и оттуда бельчонок взобрался Нильсу на спину.

Уже была глубокая ночь, но в беличьем домике никто не спал.

Сколько было радости, как благодарны были Нильсу родители малыша!

— Ты прости меня за давешние слова,— сказал Сирле.— С этого момента ты можешь рассчитывать на меня, на всех белок, на всех маленьких зверушек, Тумметотт.

Супруга Сирле показала Нильсу дорогу к озеру и надарила ему орехов. Он с трудом отыскал озеро. Вся стая Акки спала на льдине, уже изрядно подтаявшей. Но верный Мортен не спал, он ходил взад-вперёд по берегу, поджидая своего маленького спутника.

С лёгким сердцем забрался Нильс ему под крыло и крепко уснул.

8
Утром вовсю светило солнце. И когда Нильс, хорошенько выспавшись, появился в парке замка Эведсклостер, воздух звенел от птичьих голосов.

Птицы пели о нём песни и славили его на все лады.

Те, кто понимали птичий язык, с радостью прислушивались к этому славословию:

Когда-то мальчик пас гусей,
И был грозой округи всей,
И шкодить не ленился.

Но вот прошёл немалый срок,
Он из всего извлёк урок
И очень изменился.

И у него друзья вокруг:
И ёжик друг, и заяц друг,
И прочие зверушки.

Его прославить всякий рад,
И зяблик брат, и голубь брат,
А сойки все — подружки.

Нильс не без удовольствия слушал эти песенки и очень надеялся, что Акка, наконец, скажет ему, что навсегда оставляет его в стае. Но Акка молчала весь день до вечера. А вечером, когда они с Мортеном вернулись на озеро, он вдруг увидел, что к нему, выстроившись гуськом, направляется вся стая с Аккой во главе. Гуси шли торжественным шагом. Окружив Нильса, они низко поклонились, и Акка молвила:

— Тумметотт, скажи мне, окончательно ли ты решил остаться в стае, или хочешь вернуться домой?

— Я хочу с вами — в Лапландию,— твёрдо ответил Нильс.

— Что же,— сказала Акка.— Ты спас всю стаю от Смирре-лиса. Ты спас маленького сына Сирле. Ты никому не делаешь вреда и ведёшь себя достойно. Ты оставил скверную привычку людей: считать зверей и птиц ниже себя. Но жизнь диких гусей трудна и опасна, как ты мог убедиться. Хорошенько подумай!

Нет, Нильс не хотел возвращаться домой. Среди людей он оказался бы уродцем! Да и как он покажется на глаза отцу и матушке в таком виде?

— Я уже подумал и решил, Акка,— сказал Нильс.— Позволь мне остаться с вами.

— У меня нет оснований запрещать тебе лететь с нами,— сказала Акка.— Но ты всё-таки человек, и я боюсь, как бы в один прекрасный день ты не раскаялся в своём выборе.

— Нет, не о чем мне жалеть, не в чем раскаиваться,— сказал Нильс.

— Хорошо. Оставайся,— сказала Акка, а все гуси поклонились, как бы подтверждая её слова.

Глава V. ПОГОНЯ

1
Смирре-лис вынужден был покинуть свою родную провинцию Сконе. Его подлые повадки заставили всех зверей объединиться против него. Их терпение лопнуло, когда Смирре-лис напал на гуся во время великого перемирия всех зверей — в ночь праздничных весенних игрищ на горе Куллаберг. Даже его сородичи-лисы дали согласие на его изгнание. Он опозорил весь лисий род. Ему разодрали ухо в знак того, что он не имеет права появляться в Сконе. И Смирре-лис отправился в провинцию Блекинге. В пустом северном краю провинции бродил он, голодный и облезлый, рыскал по лесу, но ничего не мог найти себе в пищу. Как-то раз он даже не погнушался схватить тощую сороку, но та вырвалась, оставив в его пасти несколько перьев из хвоста.

Однажды ближе к вечеру, в лесу, неподалёку от реки Роннебю, заметил он стаю диких гусей. Гуси летели как раз в сторону реки. И была это, несомненно, стая Акки с Кебнекайсе. Только с её стаей летал такой крупный белоснежный гусь. А уж там, где белый гусь, там, конечно, и этот паршивец Тумметотт.

«Ну, погодите,— подумал Смирре.— Сейчас-то я вас не упущу! На этот раз я полакомлюсь гусятинкой да и отплачу вам за все обиды!»

И он помчался к реке.

Гуси, по-видимому, искали место для ночлега.

«Ясное дело,— думал Смирре,— они расположатся где-нибудь на берегу реки».

Река Роннебю не какой-нибудь там могучий водный путь. Но слава о ней идёт далеко за пределами провинции, потому что уж очень она красива. Воды её чисты и прозрачны. Часто река пробивает себе путь в каменной горной породе. И тогда берега её становятся как высокие стены, а там, наверху, растут кусты жимолости и боярышника, смотрится в воду черёмуха и свешивает свои тонкие ветви плакучая ива.

Но это всё летом. А пока деревья были голы, на берегах не было ни травы, ни цветов. Дул такой холодный ветер, что было трудно понять: весна ли наступает, или длится ещё зима.

Небольшая песчаная отмель, которую выбрала Акка для ночлега, гусям очень понравилась. На ней как раз могла разместиться вся стая. С одной стороны стремительно неслась река Роннебю, бурливая и необычайно полноводная от тающего льда и снега. А с другой — высилась каменная стена, крутая и гладкая. Со стены свешивались ивовые ветки и прятали гусиную стаю от посторонних глаз.

— Молодец, Акка,— сказала одна из старших гусынь.— Трудно выбрать место лучше этого.

Гуси расположились на ночлег и быстро заснули. Только Нильсу не спалось. Он вылез из-под тёплого гусиного крыла. Какая-то неясная тревога мучила его. То ли он вообще затосковал по людям, то ли мысль о родном доме не давала ему покоя.

Он сел на песок рядом со спящим Мортеном.

2
В это время наверху скалистого обрыва появился Смирре-лис.

— Ага! — обрадовался Смирре.— Вот они, голубчики. Но до чего же хитра эта Акка! Как же мне спуститься к ним по этой отвесной стене?

Он побегал по откосу, поискал, не ведёт ли вниз к отмели какая-нибудь тропа. Но нет, никакой тропы не было. Смирре сел, не сводя глаз со спящих гусей и поминутно сглатывая голодную слюну. Будь они неладны, эти гуси! Сколько он из-за них натерпелся! И вот теперь опять же из-за гуся его изгнали из родных мест, и он вынужден скитаться по этому бедному и безрадостному Блекинге. Провались они все! Плюнуть, что ли, и забыть о них навсегда?

Вдруг Смирре услышал шорох: по стволу сосны, что росла прямо напротив него, спустилась белка и помчалась в сторону леса. За ней следом, как молния, соскользнула куница и кинулась её догонять. Миг — и белка оказалась в её лапах.

Смирре позавидовал ей.

«Вот бы мне ловкость и быстроту куницы! — подумал он.— Тогда уж я добрался бы до старой Акки! Но если не я, так, может, хоть она,— пришло ему вдруг в голову.— Вот бы натравить её на гусей!»

И Смирре направился к кунице. Он постоял в сторонке, чтобы показать, что он нисколько не собирается отнимать у неё добычу. Затем вежливо поздоровался. Куница хоть и была красива и изящна, но хорошим воспитанием не отличалась. Она весьма невежливо что-то буркнула ему в ответ.

— Поздравляю тебя с удачей,— сказал Смирре.— Только я удивляюсь тебе.

— Почему это?

— Потому что ты гоняешься за костлявыми и жилистыми белками, когда рядом с тобой такая добыча!

— Какая ещё добыча?

— Ты что, не видела на отмели под скалой диких гусей? Или ты только по деревьям лазить горазда, а спуститься по скале боишься? — подзадоривал её Смирре.

— Где ты видел их, говори скорей!

— Да вон же, у тебя под носом!

Миг — и куница ринулась вниз по отвесной скале, как по сосновому стволу.

Она скользила и извивалась, когти её цеплялись за малейшее углубленьице или расщелинку.

«Вот,— думал Смирре,— наконец-то! Уж она-то их не пощадит! Сейчас узнают гуси, какой жестокой умеет быть красавица-куница и как умеет отомстить за себя Смирре!»

Но что это?

Стая гусей бесшумно поднялась в воздух, а до лисьего слуха донёсся сильный всплеск, что могло обозначать только одно: куница плюхнулась в воду.

Смирре хотел было броситься вслед за стаей, но любопытство пересилило. Что же случилось с куницей? Мокрая куница выбралась на берег, потирая ушибленную голову.

— Ну вот,— сказал Смирре,— растяпа! Как же это ты сверзилась в реку?

— Ничего подобного,— сказала куница.— Никуда я не сверзилась. Я добралась до гусей и уже собиралась схватить жирного белого гусака, как вдруг какой-то мальчишка, крошечный, меньше бельчонка, как швырнёт в меня камнем — и угодил прямо в голову. И только я было…

Но Смирре уже не слушал её. Он нёсся как угорелый, преследуя стаю.

Стая летела вдоль реки на юг. Уже сильно стемнело. Хорошо ещё, что небо было безоблачным и светил молодой месяц.

Река извивалась чёрной блестящей лентой. Пока ещё хоть что-то можно было разглядеть, Акка спешила добраться до водопада Юпафош. Перед самым водопадом река Роннебю ныряет под землю, и там, пробившись сквозь скалы, её прозрачные, точно стеклянные, струи, сверкая и переливаясь, устремляются вниз, в глубокое ущелье. У самого подножия водопада на чёрных валунах и разместилась стая диких гусей. Место это не было таким уж уединённым, возле водопада вечно маячили люди, пришедшие полюбоваться его красотой. Но в этот поздний час никого вокруг не было видно, поэтому стоило рискнуть. Что до хищных зверей, то они обычно обходили такие места.

3
Усталые гуси уснули. Только Нильсу, взволнованному неожиданным визитом куницы, никак не спалось. Ему было не до красот природы. Так что он даже и не смотрел на водопад.

«Странно,— думал Нильс.— Обычно Акка так безошибочно выбирает безопасные места для ночлега. Что такое сегодня стряслось?»

Скоро к водопаду примчался Смирре. Ой, как пенится и бурлит вода! Нет, туда ему не добраться. Но до чего же всё-таки хочется отведать гусятинки! Он сидел, глядя на гусей, и облизывался. Время шло, гуси спали. Но лис не уходил.

Вдруг что-то зашевелилось на берегу неподалёку от того места, где он сидел. Лис пригляделся попристальнее.

На берег вылезала выдра, зажав в зубах тонкую серебристую уклейку.

— Эх, ты! — сказал Смирре с презрением.— Питаешься жалкой рыбёшкой. А рядом весь берег кишмя кишит жирными гусями!

— Знаем, знаем тебя, Смирре! Уж очень ты сладким голоском поёшь, когда хочешь чужой добычей попользоваться.

— Это ты, Грипе! — сказал Смирре, приглядываясь к выдре.

Выдра Грипе не раз ловила рыбку на озере Вомбшён в провинции Сконе и хорошо была знакома с повадками Смирре-лиса.

— Не можешь ты их не видеть,— продолжал лис.— Я понимаю, тебе страшно приблизиться к водопаду. Ты просто трусишь!

— А чего же ты их сам не ловишь? — поддразнила выдра.

— Не лисье это дело — плавать в воде. Она мокрая. Брр! Но, думаю, и тебе до них не добраться.

— Это мне-то? — возмутилась выдра.

Она отважно бросилась в воду. Волны тут же отбросили выдру в сторону и понесли вниз по реке. Но она развернулась и, мощно орудуя своим плоским хвостом, как рулём, поплыла против течения.

Возле валунов вода бурлила и пенилась. Выдру завертело в омуте, но она нырнула на глубину, снова вынырнула и опять, борясь с течением, рванулась к валунам.

Так она какое-то время боролась с волнами. Смирре не сводил с неё глаз. И вот он увидел, что выдра, наконец, подобралась к валунам.

«Ну же, ну!» — мысленно подбадривал её Смирре.

Наконец выдра взобралась на камень. И вдруг, завопив не своим голосом, она рухнула в воду. Волны Роннебю завертели её и понесли.

А гуси, громко загоготав, все как один поднялись в воздух.

С большим трудом выдра выбралась на берег.

— Ну, что я говорил? — поддразнил её Смирре.

— Что ещё ты там говорил?

— А то, что этот водопад, а значит, и гуси выдре не по зубам! Не зря ты боялась.

— Я боялась?

— Ясное дело, боялась. И была права.

— Да что ты там мелешь! Я уже подобралась к валунам, уже было вылезла на камень.

— Чего же ты замешкалась?

— Да не замешкалась я! Я уже чуть было не схватила гуся, а тут, откуда ни возьмись, выскочил мальчишка, крошечный такой, да как всадит мне в лапу какую-то острую железку! Я прямо взревела от боли и потеряла равновесие. Лапы соскользнули с камня, и я упала в воду. И знаешь, что я тебе скажу…

Но Смирре-лис больше не слушал её. Он мчался вслед за гусиной стаей.

4
И опять пришлось Акке искать пристанища для своей стаи.

Она продолжала лететь на юг. Хорошо, месяц не успел ещё скрыться. Да ещё хорошо, что Акка прекрасно знала эти места. Ей было известно: южнее сверкающего водопада Юпафош, южнее небольшого города, который по имени реки так же зовётся Роннебю, есть целебные источники того же названия. Там располагается курортный городок, который зимой обычно пустует. В это время гостиницы, и домики, и купальни, и лечебные помещения бывают необитаемы. И там, на балконах и крышах, перелётные птицы часто находят приют и отдых.

На одном из балконов этого пустого городка и устроилась стая диких гусей провести остаток ночи.

Сон так и не шёл к Нильсу.

Он сидел и смотрел, как здесь, в Блекинге, море встречается с сушей, как суша ставит морю каменную преграду, а море бьёт и хлещет в эту преграду, вскипая белой кружевной пеной. Нильсу понравилось это место. На душе у него стало чуть спокойнее. И вдруг ночную тишину потряс ужасный вой. Он привстал и увидел, что под балконом при свете луны, задравши морду кверху, сидит и воет Смирре-лис. Добежав, наконец, туда, куда перелетела гусиная стая, он понял, что и на этот раз старая мудрая Акка перехитрила его. Ему ни за что не добраться ни до мальчишки, ни до гусей. И он завыл от злости и досады.

Сон Акки был чуток.

В темноте ей трудно было что-либо разглядеть, но она сразу сообразила, что происходит.

— Это ты тут воешь, Смирре? — сказала она.— Что бродишь по ночам? Ночью надо спать.

— Да, это я,— откликнулся Смирре.— Ну, как вам понравились мои лисьи шуточки?

— Так это ты подослал к нам куницу?

— Я. И выдру — тоже я.

— А тебе-то от этого какая корысть?

— Поиграть немного. Вы мне показали, что такое гусиные игры. Ну, так вот, теперь вы познакомились с лисьими играми. И игры эти будут продолжаться, пока хоть один из вас останется в живых.

— Подло это,— сказала Акка.— У нас ведь нет ни твоих когтей, ни твоих зубов. Разве честно травить беззащитных? — сказала Акка.

— Ну что ж, я могу вас и в покое оставить,— сказал Смирре.— Но при одном условии.

— Какое же это условие?

— Если вы отдадите мне сейчас того, кто зовётся Тумметотт.

— Никогда,— сказала Акка.— Запомни это, Смирре-лис. И знай, что каждый из нас готов пожертвовать ради него жизнью.

— Вот как? — изумился Смирре.— Ну хорошо же. Тогда знайте и вы, что ему первому я перегрызу глотку.

Акка промолчала. Препираться с подлым лисом было ниже её достоинства.

А Смирре, произнеся ещё парочку угроз, умолк. Наступила тишина.

Акка уснула. А Нильс по-прежнему не спал. Так его разволновали слова старой мудрой гусыни. Сердце его переполняла благодарность.

С этого часа никто, никто не мог бы уже сказать, что у Нильса Хольгерссона чёрствое сердце и что он никого на свете не любит!

Глава VI. ВОРОНЫ С РАЗБОЙНИЧЬЕЙ ГОРЫ

1
Лишённый покоя Смирре-лис всё гонялся и гонялся за гусиной стаей, да перехитрить мудрую матушку Акку было не под силу. Временами он даже начинал самого себя уговаривать:

«Успокойся ты, Смирре. Наплевать тебе на этих бродяг. Брось о них думать, займись какой-нибудь другой благородной охотой».

Но желание насладиться местью было велико.

«Уж хотя бы этот негодник Тумметотт должен отведать моих зубов и когтей. Как же это я, Смирре-лис, вдруг да спущу ему все свои обиды? А если я загрызу этого коротышку, то тем самым досажу и всей стае».

Но, на свою беду, он потерял след гусиной стаи. Он знал только из подслушанных птичьих разговоров, что гуси направились в провинцию Смоланд. Лис решил последовать за ними туда.

В Смоланде, в юго-западной стороне, есть местность, называемая Суннербу. Довольно унылый край, где на ровных пустошах растёт только вереск и больше ничего не растёт. Если какие-нибудь травы, цветы или злаки решат там поселиться, из этого ничего не выйдет. Вереск этого не допустит. Выживет каждого. Вересковую пустошь пересекает каменная гряда. Среди камней, куда ветры за долгие годы сумели нанести землю, растут и берёзки, и рябинки, и колючие кустики можжевельника. И ещё там обитают вороны. Огромная стая ворон, из-за чего в народе каменная гряда в Суннербу иногда называется Крокосен, или Воронья гряда.

Самым крупным и рослым в вороньей стае был Гарм — Белое Перо. У всех ворон его племени на левом крыле одно перо было белое. Он принадлежал к старинному и благородному вороньему роду. Вороны из его племени никогда не разоряли гнёзд мелких птичек, никогда не охотились на зайчат, а вели себя скромно, питались лишь зёрнами, червяками да личинками.

Ему-то и полагалось бы быть предводителем вороньей стаи. Но ещё до того, как Гарм — Белое Перо появился на свет, власть в стае захватил ворон из другого племени, по имени Вихрь-Иле.

Хуже и злее этого налётчика и разбойника была разве что только его жена Вихрь-Кора.

Над Гармом — Белое Перо за его скромность и тихие манеры все насмехались и подтрунивали и называли Фумле-Друмле, что значит Шляпа-Растяпа.

В дальнем конце вересковой пустоши находился заброшенный глубокий карьер. Когда-то там добывали щебень. Вороны никак не могли взять в толк, зачем это людям понадобилось копать яму и долбить камень. Они часто наведывались туда, чтобы разрешить в конце концов эту загадку.

И вот однажды, трудно сказать почему: то ли потому, что на краю карьера скопилось много ворон, то ли по какой другой причине — южный край карьера обвалился, и на дно его вместе с землёй и щебнем скатился пузатый горшок. Сначала Вихрь-Иле, следом Вихрь-Кора, а затем и вся стая ринулись вниз, чтобы хорошенько его рассмотреть. Горшок был глиняный, с плотно притёртой деревянной крышкой.

Воронам, ясное дело, тут же захотелось узнать, что же там, в этом горшке.

— А ну-ка все прочь! — крикнул Вихрь-Иле.— Я должен открыть горшок и первым заглянуть в него. Кто подойдёт к горшку, получит клювом по голове.

— Уж не мне ли ты дашь по голове? — спросила Вихрь-Кора.— Сам отойди!

Но как ни старались вороны вытащить крышку из горшка или разбить его, ничего им не удалось. Они беспомощно скакали вокруг, хлопали крыльями и оглушительно орали.

— Эй, вороны, не помочь ли вам? — послышался откуда-то сверху чей-то незнакомый голос.

Вороны торопливо задрали головы и увидели сидящего на краю карьера лиса. Лис был крупный, в рыжей шубе. Он мог показаться даже красивым. Но его портило разодранное ухо. Ясное дело, это был Смирре.

— Если хочешь помочь нам,— ответил Вихрь-Иле,— помоги!

Вороны на всякий случай поспешно поднялись в воздух, а лис, наоборот, спрыгнул в карьер.

Он лупил лапами по горшку, грыз крышку, катал горшок носом, но ничего не мог с ним поделать.

— Как ты думаешь, что в нём такое? — спросил Иле.

Смирре крутанул горшок, наклонил к нему своё целое ухо, прислушался.

— Ясное дело, серебряные монеты,— сказал Смирре.— Ты что, не слышишь, как они звенят?

Вороны пришли в страшное возбуждение.

— Что? Серебро?

— Серебро! Серебро!

Это может показаться невероятным, но больше всего на свете вороны любят серебряные монетки.

— Послушайте, слышите звон? — спросил лис и ещё раз крутанул горшок.

— Нет, этого просто не может быть! — кричали вороны.

— Как же нам до них добраться?

Лис стоял, наклонив голову в глубокой задумчивости. Он прикидывал, не удастся ли ему с помощью ворон разделаться, наконец, с мальчишкой, который вечно попадается ему на пути и ужасно вредит.

— Я, пожалуй, знаю, кто может открыть этот горшок,— сказал он наконец.

— Кто это? Кто это? Говори скорей! — закаркали вороны.

— Я-то скажу,— промолвил лис.— Только сначала вы должны обещать мне, что согласитесь на мои условия.

— Какие? Какие условия?

— Слушайте,— торжественно начал Смирре-лис.— Со стаей Акки с Кебнекайсе летит паренёк. Зовут его Тумметотт. Он сможет открыть этот горшок. Как только он это проделает, вы возьмёте себе все монетки, а парня отдадите мне.

Воронам совсем не был нужен какой-то Тумметотт. Они охотно согласились на условия лиса. Правда, не так легко было отыскать стаю Акки с Кебнекайсе. Никто не знал, где именно находилась в этот момент стая.

Сам Вихрь-Иле, и ещё с полсотни ворон, и даже Фумле-Друмле покинули Крокосен и полетели на поиски.

2
Утро было холодным. Нильс проснулся на рассвете, весь дрожа от сырости. Его донимал голод. На том островке в заливе Госфьёрден, на котором стая провела ночь, решительно ничего не росло. Он был каменистый и голый.

— Мортен-гусь,— попросил Нильс,— будь добр, отнеси меня на берег.

— Зачем? — спросил Мортен, с трудом просыпаясь.

— Я вижу там на опушке двух белок. Может, выпрошу у них пару орешков. Я очень голоден. Ну, Мортен, пожалуйста!

Когда Мортен доставил Нильса на берег, белки уже скрылись в чаще.

Нильс отправился их искать. А Мортен остался у берега, чтобы понырять и пощипать водоросли, и довольно скоро потерял Нильса из виду.

А Нильс всё шёл и шёл вперёд.

Из-под земли уже появились подснежники. Стебли их были ростом почти с Нильса.

— И где только могут быть эти белки? — недоумевал он.

Вдруг сзади кто-то схватил его за ворот рубашки. Обернувшись, Нильс увидел странного вида какую-то очень чёрную ворону.

— Отпусти! — крикнул Нильс.— Сейчас же отпусти!

Но тут другая ворона ухватила его за штанину. Может быть, Мортен и услышал бы Нильса, позови он на помощь, но Нильс не успел опомниться, как уже оказался в воздухе. Вороны стремительно уносили его в неизвестном направлении.

Придя в себя, Нильс стал кричать и требовать, чтобы вороны немедленно отнесли его обратно. Однако на него не обращали никакого внимания.

Но вот Нильс услышал, как издали донеслось: «Где ты? Я здесь», «Где ты? Я здесь». Это наверняка Мортен поднял тревогу, и вот дикие гуси ищут его. Он собрался крикнуть изо всех сил, но ворона, летевшая рядом, прошипела:

— Молчи! Если отзовёшься, останешься без глаз.

— Выклюю! Выклюю глаза! — подхватила другая ворона.

У Нильса кружилась голова, ему было страшно неудобно. Вороны несли его за штанину и за ворот рубахи.

— Послушайте-ка,— взмолился Нильс.— Неужели среди вас не найдётся сильной вороны, которая могла бы понести меня на спине? Мне так неудобно!

— Очень надо нам думать о твоих удобствах! — отозвался, по-видимому, вожак вороньей стаи.

— Ты не прав, Вихрь-Иле,— сказал самый крупный из стаи, у которого на крыле виднелось белое перо.— Нам ведь надо, чтобы Тумметотт прибыл в целости и сохранности, иначе как же он сделает то, что должен сделать.

«Они похитили меня для каких-то своих надобностей»,— осенило Нильса.

Тот, кого назвали Вихрь-Иле — вожак вороньей стаи, ответил:

— Коли тебе не лень, Фумле-Друмле, можешь тащить его на своей спине.

— Хорошо, я попробую,— сказал Фумле-Друмле.

Вороны летели всё дальше и дальше.

А утро было прекрасным. Сияло доброе весеннее солнышко, и внизу, в лесу, распевали птицы.

Дрозд пел своей молодой жене: «Ты лучше всех! Ты лучше всех! Ты лучше всех!» Потом он умолкал и начинал свою незатейливую песенку сначала.

Нильс, пролетая над деревом, на котором разливался дрозд, сложил ладони рупором и прокричал: «Хватит! Мы это уже слыхали!»

— Кто это там? Кто это там? Кто это насмехается надо мной?

— Унесённый воронами насмехается над тобой! — крикнул Нильс.

— Замолчи! — снова зашипел предводитель.— Лишишься глаз.

Они летели и летели над лесами и озёрами.

На берёзовой ветке сидела горлица. А её суженый ворковал:

— Ты, ты, ты прекраснее всех в лесу!

— Врёт он всё! — крикнул Нильс.— Он так не думает!

— Кто, кто, кто смеет обманывать мою горлицу? — спросил обиженно молодой супруг.

— Унесённый воронами! Унесённый воронами обманывает! — откликнулся Нильс.

Вихрь-Иле опять велел ему замолчать. Но Фумле-Друмле, на чьей спине летел Нильс, снова вмешался:

— Да пусть его болтает! Так даже веселее!

Они летели всё над лесами и над лесами. Но вот показалась усадьба. К дереву, росшему возле дома, был прибит скворечник. В нём сидела скворчиха и высиживала птенцов. А скворец взлетел на флюгер и, усевшись на самом верху, распевал:

— В нашем домике — красивые яички! В нашем домике — красивые яички!

Когда он пропел свою песенку, наверное, в тысячный раз, пролетавший над ним Нильс прокричал:

— Их унесёт сорока! Их унесёт сорока!

— Кто это там меня пугает? — спросил встревоженный скворец.

— Унесённый воронами тебя пугает. Ты понял — унесённый воронами!

Настало время обеда. Вороны опустились на землю, чтобы чего-нибудь поклевать. Никому из них и в голову не пришло, что Нильс тоже голоден. Только к вожаку вдруг подлетел Фумле-Друмле и положил перед ним веточку шиповника с перезимовавшими красными плодами.

— Это тебе, Вихрь-Иле,— сказал он.— Полакомься-ка.

— Ты в своём уме? — завопил Вихрь-Иле,— Стану я клевать сухой прошлогодний шиповник? Сейчас, дожидайся!

— Что ж, видно, я ошибся! — вздохнул Фумле-Друмле и незаметно пододвинул веточку к Нильсу.

Нильс поел. Сил от еды прибавилось. Вороны стали собираться в путь.

— Эй, подымайся! — крикнул Нильсу Вихрь-Иле.— Тебе предстоит помочь нам в одном деле!

— Об этом я ещё подумаю! — сказал осмелевший Нильс, который испытывал к воронам всё больше и больше отвращения.

— Ах вот как! — рассвирепел Вихрь-Иле.— Я тебе сейчас покажу!

Он, а за ним и другие вороны набросились было на мальчика.

— Нет, нет, нет,— закричал Фумле-Друмле,— не трогайте его, подумайте, что скажет вам Вихрь-Кора, если вы его заклюёте до того, как он достанет для вас серебряные монетки!

И он, раскинув крылья, загородил собой Нильса.

— Какие монетки? — удивился Нильс.

— Увидишь! — отрезал Вихрь-Иле, и вороны вместе с Нильсом снова поднялись в воздух.

3
Когда они подлетали к Крокосен — Вороньей гряде, чёрная туча, сплошь состоявшая из ворон, рванулась им навстречу.

И Смирре-лис, сидевший за огромным валуном, понял, что Тумметотга разыскали и доставили.

— Хоррошо,— пробормотал он себе под нос.— Ещё немного потерпеть, и Вихрь-Иле передаст его в мои собственные лапы.

И Смирре-лис облизнулся.

— Тумметотт! Тумметотт! — кричали вороны.

Они опустили его на самое дно карьера.

— Немедленно открой вот этот горшок! — приказал мальчику Вихрь-Иле.

«Интересно, что там, в этом горшке, и почему это воронам не терпится его открыть?» — подумал Нильс. А вслух сказал:

— Что ты, Вихрь-Иле. Где уж мне! Я — маленький и слабый.

— Немедленно принимайся за дело! — подлетела к нему злобная супруга вожака Вихрь-Кора.

— Если вы будете так на него кричать, вы его только перепугаете, и он совсем ослабеет от страха,— сказал Фумле-Друмле.

И вдруг из-за валуна Нильс увидел рыжее драное ухо.

«Дело нешуточное,— подумал он,— раз сам Смирре-лис принимает в нём участие. Надо не сплоховать».

— Ты долго будешь волынить? — снова налетел на него Вихрь-Иле.

— Но что же я могу поделать с этим горшком, когда он выше меня вдвое и шире в десять раз?! — хныкал Нильс, а сам прикидывал, нельзя ли как-нибудь удрать отсюда.

— Худо тебе будет! Худо! — грозили вороны.

Нильс попробовал потянуть на себя крышку.

Она не очень-то поддавалась. Тогда он подобрал острый камень и начал колотить им по крышке. Но крышка была хорошо пригнана к горлышку.

Нильс огляделся, увидел неподалёку обглоданную кость и решил попробовать приспособить её, чтобы открыть горшок.

Но в этот момент вожак Вихрь-Иле, потеряв всякое терпение, закричал:

— Да когда же ты, паршивец, наконец откроешь горшок!

И, налетев на Нильса, больно ущипнул его за ногу.

Этого Нильс решительно не мог стерпеть! Как?! Какая-то паршивая ворона, хоть и в три раза больше его самого, будет щипать его так, что кровь выступает! Ну уж нет!

Он выхватил свой маленький острый ножик и, держа его перед собой, крикнул вороньему вожаку, который снова собрался на него напасть:

— Эй ты, берегись!

Но Вихрь-Иле так рассвирепел, что не осознал грозившей ему опасности.

— Я тебе сейчас выклюю глаза, Тумметотт! — заорал он и ринулся на Нильса. И напоролся на ножик. Нильс выдернул нож и хотел нанести ещё один удар, но этого не потребовалось. Злобный вожак вороньей стаи Вихрь-Иле, распластав крылья, замертво рухнул на землю.

Поднялся невообразимый крик.

— Наш вожак мёртв! Вихрь-Иле убит! — орали вороны.

— Ты должен погибнуть! — заорала Вихрь-Кора.

«Всё,— подумал Нильс,— конец. Сейчас они меня заклюют до смерти!»

Но как-то так получилось, что громче всех кричал и больше всех суетился Фумле-Друмле. Он так хлопал крыльями над Нильсом, как будто хотел его растерзать. Однако он и сам не тронул, и другим не давал подобраться к Нильсу.

Спрятаться Нильсу было негде. Он подумал: может, можно забраться в этот глиняный горшок? И от страха он так сильно дёрнул крышку, что она отскочила, и Нильс, ловко прицелившись, прыгнул прямо в горшок. Но спрятаться там не удалось: горшок почти доверху был набит серебряными монетами. Тогда Нильс стал горстями выбрасывать монеты.

Вороны пришли в полный раж. Погибший вожак был немедленно забыт. Все, даже и Вихрь-Кора, нахватали монет, сколько могли унести, и полетели по своим гнёздам — прятать.

Всё вокруг стихло. Нильс осторожно выглянул из горшка. В карьере рядом с ним оставался только Фумле-Друмле.

— Благодарю тебя, Тумметотт! — сказал он каким-то новым, торжественным голосом.— Ты сослужил мне такую службу, что даже сам не догадываешься.

— Наоборот, это ты защищал меня и кормил. Думаешь, я не заметил этого? — сказал Нильс.— А тебе-то я чем мог послужить?

— Знай, что я — Гарм — Белое Перо, отпрыск благородного вороньего племени, которое правило в стае до того, как разбойник Иле захватил власть. И меня, и моих сородичей ты избавил от этого грубого и жестокого вожака.

— И теперь предводителем станешь ты? — спросил Нильс.

— Возможно,— скромно сказал Гарм — Белое Перо.— Это решат вороны. А пока я отплачу тебе добром за добро. Я отнесу тебя отсюда в деревню. Я открою тебе секрет: там, за валуном, ждёт Смирре-лис, которому страсть как охота до тебя добраться!

И Гарм — Белое Перо, посадив себе на спину Нильса, полетел с ним до ближайшей деревни.

4
Смирре до смерти надоело сидеть и ждать за валуном.

«Интересно, что там происходит,— думал он.— То орали-орали, а теперь всё стихло».

Крадучись, он вышел из-за валуна и глянул в карьер. Что такое?! В карьере решительно никого не было. Только на земле валялся пустой глиняный горшок. Смирре взглянул вверх. И почти на самом горизонте увидел быстро удалявшуюся ворону. И при этом мальчишка сидел у вороны на спине!

Они летели по направлению к деревне.

— Ах, так! — вскричал Смирре-лис.— Погодите, вы узнаете, что со мной шутки плохи!

И тут же поскакал за вороной.

5
Расставшись с Гармом — Белое Перо, Нильс стал задами да огородами подбираться к человеческому жилью. Он был страшно голоден, а там, возможно, удалось бы раздобыть хоть крошечку чего-нибудь съедобного.

Он шёл, поминутно оглядываясь. Ведь Смирре наверняка уже где-нибудь близко. И он, конечно, страшно злится и на ворон, и на него, Нильса. Нильс представил себе, какой злобой и жаждой мести горят жёлтые лисьи глаза.

Нильс уже повернул во двор и направился было к одной из лачужек, как вдруг, оглянувшись, увидел, что лис крадётся за ним по пятам. Нильс прибавил ходу. И лис прибавил ходу. Нильс побежал, и лис тоже. Вот-вот настигнет. Нильс кинулся было к двери, но вдруг рядом с домом увидел собачью будку.

«Тут я, пожалуй, быстрее договорюсь»,— подумал Нильс и нырнул в будку.

Обитавшая там старая собака заворчала:

— Что тебе нужно, чего ты тут шляешься без спросу! Тоже мне манеры — являться в чужой дом без приглашения.

— Не сердись, пожалуйста,— сказал Нильс.— Мне некогда было дожидаться приглашения, за мной гонится Смирре-лис.

— Как? Этот проходимец явился в наши края? Р-р-р!

— Тише. Пусть он не знает, что я здесь. Давай с тобой изловим его сегодня!

Собака в ответ грозно зарычала:

— Что ты там болтаешь? Кто ты такой, что позволяешь себе смеяться надо мной, а? Я же сижу на цепи! Кого я могу изловить? Укушпгу!

— Я — Тумметотт и путешествую с дикими гусями. Ты никогда не слыхала обо мне?

Собака пригляделась к Нильсу. От старости она стала близорука, и глаза её слезились.

— Нет, почему же, слыхала. Птицы говорили. Ты совершил очень много добрых дел.

— Так вот,— продолжал Нильс,— я вовсе и не смеюсь над тобой. Ты, такая большая и сильная, можешь поймать лиса.

— Как же ты не смеёшься! — снова возмутилась собака.— Ты что, слепой? Не видишь, что моя цепь длиной всего в три шага?

— Да подожди ты! Чуть что — уже ворчишь. Я тебя сейчас научу, что надо делать. Только давай спрячемся в будке поглубже, а то лис ненароком услышит.

Они забились в самый дальний угол будки и долго шёпотом о чём-то договаривались.

Через некоторое время появился Смирре-лис. Он крался, озираясь по сторонам и принюхиваясь.

— Ага,— сказал лис.— Чую носом — этот паршивец забрался в собачью конуру. Хорошо. Очень хорошо. Если не удастся придумать, как его оттуда выманить, можно и подождать. Нам не к спеху.

Вдруг на пороге показалась сама собака.

— Р-р-р! — зарычала она.— Пошёл прочь отсюда. Не то сейчас поймаю тебя, в клочки разорву!

— Ха! — дерзко сказал лис.— Да твоей цепи хватит всего на три шага, как это ты меня поймаешь? Буду тут сидеть, сколько захочу!

— Ладно,— сказала собака.— Только не говори, что я тебя не предупреждала.

Одним прыжком она оказалась возле лиса. Нильс отстегнул ошейник, хоть ему и пришлось немало повозиться. Через минуту Смирре-лис лежал не шевелясь, прижатый к земле собачьей лапой. Затем собака схватила его за загривок и поволокла к будке. Оттуда навстречу им вышел Нильс, волоча цепь с ошейником. Он дважды обернул ошейник вокруг рыжей шеи, ошейник был всё равно велик.

— Не расстраивайся, Смирре-лис,— сказал Нильс.— Мы тебе из него поясочек сделаем.

И он просунул кончик ошейника лису под брюхо. Лис жутко боялся огромных собачьих зубов, поэтому вёл себя тихо и даже не сказал ни одного грубого слова.

— Ну, привет тебе,— сказал Нильс.— Я пошёл. Надеюсь, ты хорошо поработаешь цепной собакой!

Смирре рванулся было за ним. Но какое там! Цепь натянулась, и Смирре мог сделать только три шага!

6
Нильс вышел из деревни и пошёл, как ему показалось, в том направлении, где должен был располагаться скалистый островок в заливе Госфьёрден. Там он последний раз видел гусей. Надежды, что гуси не улетели без него, у Нильса было мало. Мальчик шёл, понуро свесив голову, вспоминая события этого дня. И страшного вороньего вожака, которого звали Вихрь-Иле. И спасшего ему жизнь Гарма — Белое Перо. Потом Нильс стал думать о Мортене и опечалился. Кто теперь поможет ему в нелёгкой жизни, которую ведут дикие гуси?

А затем он вспомнил родной дом, и матушку, и отца… И чуть было не заплакал, как вдруг услышал:

— Где ты? Я здесь! Где ты? Я здесь!

— Мортен! Мортен-гусь! Вот он я, я тут! — заорал он что было сил.

Мортен тут же его увидел и опустился рядом.

— Как же ты разыскал меня, Мортен-гусь? — спросил Нильс, обнимая своего друга за шею.

— Да я бы и не нашёл тебя ни за что на свете. Мне подсказали горлица, дрозд и скворец. Мы летали и искали тебя всей стаей. И услышали, как птицы вовсю ругают какого-то обидчика, который называл себя Унесённый воронами. Мол, он насмехался над ними и мешал им петь весенние песенки. Вот так мы и напали на твой след. А теперь летим назад к Акке. Она так устала от этого поганого Смирре-лиса. Нет конца его преследованиям.

— Есть! — сказал Нильс.

— Что — есть? — не понял гусь.

— Конец есть. Я посадил его на цепь!

— На какую цепь?

— На собачью,— с гордостью объяснил Нильс.

Когда они подлетали к старой Акке, Мортен-гусь ещё издали начал кричать:

— Матушка Акка! Смирре сидит на цепи. Тумметотт посадил лиса на цепь!

Глава VII. ПОДВОДНЫЙ ГОРОД

1
Поутру, выстроившись аккуратным клином, гуси летели в сторону замка Глиммингехюс. Они летели над морем не так уж далеко от берега. Море было синеватым с белой каймой пены у берегов, а дальше становилось бирюзовым и сливалось с линией горизонта.

Было не холодно. Дул южный ветер. Правда, он всё усиливался и усиливался, и это Акке не нравилось, потому что было всё труднее его преодолевать. Ветер относил стаю на север, в открытое море, а ей надо было, наоборот, лететь в южном направлении, чтобы достичь материка. Вот уже показались береговые скалы. Думалось — ещё немножко, и гуси достигнут берега. Но тут вдруг в мгновение ока всё изменилось. Вода в море почернела. По небу поплыли тёмные грозовые тучи. Ветер стал дуть всё сильнее, всё яростнее. Он настигал диких гусей, швырял в разные стороны, гнал прочь от берега.

— Все вниз! Все вниз! Снижаемся! Садимся на воду! — скомандовала Акка.

С огромным трудом Акке и её стае удалось опуститься на волны, которые вздымались всё выше и выше. Их гребни становились всё круче и круче, и бурлили, и пенились, и грохотали. Тёмное небо нависло над самой водой.

Гуси поднимались вместе с волной, а затем вместе с волной падали вниз. Но волны для них были не так страшны, как ветер, который мог разметать стаю в разные стороны. На волнах им было даже весело качаться. Вверх — вниз, вверх — вниз.

Ветер продолжал бушевать, вихрем кружился над ними. Мимо гусей летели песок и мелкие камешки, подхваченные с берега порывами ветра.

Маленькие птички, гонимые ветром в открытое море, завидовали гусям:

— Вам-то хорошо, вы можете качаться на волнах! А нас уносит, уносит ветер!

Но завидовать было нечему. От бесконечной качки гуси начинали задрёмывать: то один заснёт, то другой.

Акка непрерывно их тормошила.

— Не спите, не спите, дикие гуси! — кричала она.— Уснувший отобьётся от стаи, отбившийся — погибнет!

Но это плохо помогало. Гуси просыпались, вертели головами, стараясь отогнать дрёму, потом засыпали снова. Даже у самой Акки стали слипаться глаза. Вдруг она увидела, что над гребнем волны поднимается что-то круглое, что-то тёмное.

— Тюлени! Тюлени! Тюлени! — раздался её пронзительный крик.

Отчаянно хлопая крыльями, она устремилась ввысь, а вся стая — за ней.

Гуси успели взлететь вовремя, потому что один из тюленей подплыл уже так близко, что едва не схватил за лапы уснувшего было гуся.

И вот они снова оказались в воздухе, а буря всё бушевала и бушевала, и пыталась разогнать стаю, и гнала всё дальше и дальше в открытое море.

А море было бескрайним, беспредельным, и нигде-нигде не было видно суши и даже самого маленького островка.

Невыносимо было бороться с ветром. Отлетев подальше от тюленьей стаи и немного осмелев, гуси снова опустились на воду. Но всё повторилось сначала. Гуси стали засыпать, а тюлени опять подобрались близко-близко. И если бы не было с ними недремлющей Акки с Кебнекайсе, наверно, погибла бы вся стая.

Ах, какой это был ужасный день! Буря не унималась до самого вечера. Даже мужественная Акка стала приходить в отчаяние.

«Нет больше сил,— думала она,— должно быть, и моя стая обречена на гибель».

Сколько ни всматривалась она в даль, нигде не было видно хоть какого-нибудь пристанища.

— Я смертельно устал, Тумметотт,— простонал Мортен.

— Что же делать, Мортен-гусь? — грустно откликнулся Нильс.— Должно быть, приходит нам конец. Видно, я никогда больше не увижу своего отца и добрую мою матушку.

И он едва удержался, чтобы не заплакать.

2
Бешеный ветер разогнал тучи. На западе проглянуло багряное солнце. Но оно сразу же закатилось за горизонт. Сумерки стали быстро сгущаться.

На небе появилась луна, но её тут же затянуло тучами. Ночь грозила всем неминуемой гибелью.

Нильс сидел неподвижно, точно примёрз к спине белого гуся. Он, не отрываясь, смотрел вниз, на волны.

Вдруг ему показалось, что они стали шуметь ещё громче прежнего. Он поднял глаза и неожиданно перед собой увидел поднимавшуюся из воды скалу. Акка вела стаю прямо на острые её уступы.

Казалось, что гуси сейчас налетят на скалу и разобьются.

«Как это Акка не замечает скалы? — подумал Нильс.— Что ж это будет? Все сейчас просто разобьются!»

И тут он разглядел полукруглый вход в пещеру, который не заметил раньше. Туда-то и направляла Акка полёт всей стаи, и в мгновение ока гуси оказались в безопасности.

В пещере было тихо и сухо. Сюда не задувал ветер.

— Молодец, Акка! — говорили гуси.— Ты нашла такой великолепный ночлег.

— Мы не зря гордимся нашей Аккой! Такого предводителя нет больше ни у одной гусиной стаи,— восхищались другие.

А белый гусь не говорил ничего. Он просто рухнул на пол пещеры и тут же уснул.

Сквозь полукруглый вход проникал тусклый вечерний свет. Из осторожности Акка стала внимательно вглядываться в глубь пещеры. Сначала она ничего не заметила и было успокоилась. Но вдруг ей показалось: в самой глубине мерцают какие-то зелёные огоньки.

— Да это же глаза! — закричала она.— Там какие-то большие и страшные звери!

Мортен проснулся. Гуси кинулись вон из пещеры.

Но Нильс, который лучше других видел в темноте, остановил их.

— Что вы! Не бойтесь! Это всего-навсего мирные овцы!

Гуси остановились. Освоившись с темнотой, они сумели разглядеть в глубине пещеры нескольких овец, прижавшихся к ним маленьких ягнят и крупного круторогого барана.

Акка направилась прямо к нему.

— Мы приветствуем вас на вашей скале,— вежливо сказала она.

Но баран и овцы ничего не ответили.

— Извините нас, что незваными вторглись в ваше жилище. Но мы попали в страшную бурю. Нам негде переждать её. Мы побеспокоим вас только на одну ночь.

Овцы долго молчали. Время от времени молчание прерывалось тяжёлыми вздохами. Наконец заговорила старая овца с печальной вытянутой мордой:

— Мы не отказываемся приютить вас на ночь. Но в нашем доме поселилась скорбь, и мы не можем быть гостеприимными хозяевами, как бывало раньше.

— Да вы ни о чём таком не тревожьтесь,— сказала Акка.— Если бы вы только знали, что нам довелось пережить сегодня! Мы рады любому прибежищу.

Старая овца поднялась на ноги.

— Думается, вам бы лучше оказаться на любом штормовом ветру, чем в этой пещере. Но не в наших обычаях отпускать гостей голодными.

У нас уже выпили зимние запасы, которые нам привозили крестьяне, наши хозяева. Но кое-что ещё осталось. Угощайтесь. Вот пресная вода, а вот здесь есть ещё немного отрубей.

Гуси были счастливы. Они тут же занялись едой.

— Подумать только! — говорили они между собой.— Вот повезло так повезло!

Насытившись, они собрались уж было спать. Только Акка заметила, что овцы чего-то боятся, чего-то всё время опасаются.

Круторогий баран подошёл к Акке.

— Я вижу, что ты тут старшая,— сказал он.

Акка молча и с достоинством наклонила голову.

— Прежде чем вы решитесь заснуть, я должен сообщить тебе кое-что,— продолжал баран.— Это место небезопасно.

— Почему же? Что у вас тут происходит?

— Я расскажу тебе. Знай, что этот островок называется Лилла Карлсён. Тут, на горе, круглый год роскошные пастбища, поэтому хозяева оставляют нас здесь.

— Ну и прекрасно. Вам, видно, живётся лучше, чем многим. Так в чём же ваша печаль?

— Этой зимой стояли жестокие холода. И море замёрзло. И каждую ночь по льду сюда повадился ходить лис с рваным ухом. Он уже перетаскал множество наших ягнят. Днём я могу постоять за себя и защитить свою семью. Но мы не видим в темноте. Да к тому же ночью хочешь не хочешь, а заснёшь. Лёд уже вскрылся, но льдины ещё плавают по морю. А к тому же мы не знаем, не притаился ли этот кровожадный злодей где-нибудь на острове. Вот почему я сказал, что ночевать в этой пещере опасно и вам.

— С рваным ухом? — переспросила Акка.

— Да,— подтвердил баран.— С рваным ухом и большим пушистым хвостом.

— А не знаешь ли ты случайно, как его зовут?

— Точно не знаю. Но однажды, когда он бродил возле пещеры, мне показалось, что он сказал себе под нос: «Ты молодец, Смирре». Вроде бы он был один и говорить ему было не с кем.

— Смирре? Ты сказал — Смирре?

И тут все гуси разом разразились весёлым смехом.

— Стыдно вам смеяться над чужим горем,— сказал баран.

— Не сердись на нас,— сказала Акка.— Мы смеёмся, потому что мы знаем кое-что, чего не знаешь ты.

— Чего же я такого не знаю? — продолжал баран обиженным голосом.

— Смирре-лиса посадил на цепь в собачьей будке наш дорогой Тумметотт, отважный защитник слабых и обиженных.

И она подтолкнула Нильса к барану.

— А уж что с ним было дальше, мы не знаем,— продолжала Акка.

Овцы не могли поверить своим ушам. После того как затихли радостные возгласы и счастливый смех и гуси заснули, спрятав голову под крылом, баран подошёл к Нильсу и сказал:

— Заройся поглубже в мою густую шерсть, Тумметотт, и выспись хорошенько.

3
Ветер утих так же внезапно, как начался. На небе светила ясная луна. Нильсу снился сон, как будто он опять дома и лежит в своей постели, а кот Миссе ходит вокруг и дует, дует, как ветер на море, и раскачивает его кровать. А потом будто бы тихонько скрипнула дверь и вошли отец с матерью. И были они совсем не такие, как он их знал, а постаревшие, сгорбленные, в морщинах.

«Что с вами случилось, матушка?» — спросил Нильс.

«Ах,— ответила она, тяжело вздохнув,— мы так скучаем по тебе, сынок, мы так о тебе тревожимся! Жизнь потеряла смысл с тех пор, как ты исчез из дома».

Нильс вскрикнул и проснулся. Лунный свет лился сквозь полукруглое отверстие в пещере. Гуси и овцы мирно спали.

Осторожно, чтобы никого не разбудить, Нильс выбрался наружу. Пользуясь уступами, как ступенями, он спустился к морю. Море лежало у ног тихое и спокойное. По нему бежала серебристая лунная дорожка. Нильс решил немного побродить по берегу. Он сделал всего несколько шагов, как ощутил под своими деревянными башмаками что-то твёрдое.

«Что бы это могло быть? — подумал Нильс. Он нагнулся и подобрал старую медную монетку. Она была покрыта зеленью и почти вся стёрлась.— Вряд ли эта находка может пригодиться»,— подумал Нильс и отшвырнул её в сторону. Монетка звякнула, ударившись о камень, и Нильс тут же о ней забыл.

Нильс сделал ещё несколько шагов — и вдруг остановился, как громом поражённый. Что это всё может значить?! Перед ним поднялась высоченная городская стена с башнями в том самом месте, где только что был песчаный берег.

«Уж не сплю ли я? — подумал он.— Или тут какое-то колдовство? Может, здешние тролли решили подшутить надо мной? Или это опять проделки домового? Такого просто не может быть! Вот я сейчас закрою глаза и снова открою — и опять будет только пустынный берег».

Он зажмурился и тут же открыл глаза. Стена была на месте.

«Вот я сейчас дотронусь до этой стены, и она рассыплется!» — решил Нильс.

Ничего подобного. Ладонь его ощутила твёрдый камень, и стена как стояла, так и продолжала стоять.

В полном смятении Нильс сделал ещё несколько шагов — и вдруг очутился перед городскими воротами. Ворота были приоткрыты. Он решил через них прошмыгнуть.

За воротами сидели стражники. На них была диковинная пёстрая одежда. Отставив в сторонку оружие, они играли в кости. Игра, видно, сильно их занимала, потому что на маленького человечка, проскользнувшего мимо, никто не обратил внимания.

Сразу за воротами расстилалась широкая площадь, вымощенная белыми каменными плитами. Вокруг площади плотно, один к другому, были выстроены высокие дома с островерхими крышами.

Дома выглядели нарядно и богато.

«Господи,— с ужасом подумал Нильс,— куда это меня занесло?»

По площади прогуливались дамы и господа. Как они только не были разодеты! Мужчины в бархатных плащах с меховой отделкой, в шёлковых панталонах и диковинных шляпах с перьями. Женщины в расшитых золотом дорогих платьях и в шёлковых чепцах.

Такое Нильсу доводилось видеть только на картинках в старинной книжке сказок, которая хранилась вместе со старинной одеждой у матушки в том самом злополучном сундуке.

Нильс просто не мог поверить своим глазам.

«Надо скорее всё осмотреть,— думал Нильс.— Такого я уж больше в жизни не увижу».

И он двинулся по одной из улиц.

Улочка была узенькой, потому что противоположные её стороны отстояли одна от другой буквально на два шага. Но дома были красивые — с фонарями и балкончиками. В нижних этажах располагались богатые лавки и мастерские.

И чего там только не было! У Нильса, который родился и вырос в бедной крестьянской усадьбе, аж дух захватило.

Оружейники ковали тонкие металлические кольчуги и изготавливали острые мечи.

Сапожники шили великолепные сапоги из мягкой кожи, ткачи, ловко работая на больших деревянных станках, ткали тончайшее полотно, ювелиры делали изящные кольца и браслеты и оправляли в золото сверкающие драгоценные камни.

«Вот это да! — восхищался Нильс.— Вот это мастера!»

Он обошёл уже немало улиц и вдруг неожиданно оказался у других ворот — они вели в порт. В порту было полно старинных парусных судов. Одни принимали на борт груз, другие, наоборот, разгружались. Важно расхаживали богатые купцы, с тюками на спинах сновали портовые грузчики. Было оживлённо, шумно и весело.

«Куда же это всё-таки я попал? Где я очутился?» — не переставал удивляться Нильс.

Он решил, что не всё ещё осмотрел, и быстро вернулся назад, в город. Вскоре он оказался на площади, на которой высился собор из белого камня. У него были высокие стрельчатые окна, высоченная колокольня и стены, изукрашенные резной каменной скульптурой.

Нильс вспомнил их бедную приходскую церковь и как в тот последний день в родном доме он отказался пойти туда с родителями. На глазах у него навернулись слёзы.

Он вошёл в храм и встал у дверей. Оттуда мальчику были видны золотой алтарь, золотой сверкающий крест и два священника в золотых ризах.

— Какая красота! — прошептал он.

Напротив собора стоял дом с высокой башней посередине. Нильс догадался, что это — городская ратуша.

Мальчик уже слегка устал и был переполнен впечатлениями. Ему было жарко. Хотелось пить.

«Пора мне возвращаться,— думал он.— Только как я найду дорогу?»

Он было испугался, что заблудился в этом странном и незнакомом городе. Но потом сообразил, что надо пройти к стене и двигаться вдоль неё, тогда когда-нибудь выйдешь к тем самым воротам, через которые вошёл. Он немного успокоился и двинулся вдоль улицы, которая, как ему казалось, вела в нужном направлении. По обеим её сторонам тянулись богатые лавки.

«Здесь, должно быть, горожане и покупают свои роскошные наряды»,— думал Нильс.

Народ толпился возле лавок, а купцы наперебой предлагали свой товар. И чего тут только не было! И заморский шёлк, и атлас, и бархат, и парча. Сквозь лёгкую дымку кружев просвечивало солнышко, кашемировые шали переливались всеми цветами радуги.

Но вот что странно: покупатели подходили, рассматривали товар, затем, обменявшись с продавцом печальными взглядами, тяжело вздыхали и уходили прочь.

«Чудно! — думал Нильс.— Они почему-то ничего не покупают. Денег у них, что ли, нет? Да ведь они вовсе не выглядят бедными! И чего это они так печально вздыхают? Живут в таком прекрасном городе! И чего только у них тут нет! Жить бы да радоваться!»

Размышляя таким образом, Нильс подошёл к оружейной лавке. Ох, не каждому мальчишке в жизни доведётся увидеть такое! Тут были разнообразные мечи с серебряными, осыпанными драгоценными камнями рукоятками, и тонкие шпаги, и огромные круглые щиты, украшенные искуснейшим орнаментом, и копья, и кольчуги.

Нильс стоял разинув рот перед открытыми дверьми. Ему так хотелось войти туда, но он не решался. Постояв ещё минутку, он всё-таки набрался духу и шмыгнул внутрь.

Хозяин лавки — мощного телосложения, чернобровый и чернобородый мужчина стоял возле узкого окна и не отрываясь глядел на башенные часы. Он вздрагивал и издавал печальный стон, как только стрелка передвигалась хотя бы на одно деление.

— Вот и этот тоже стонет,— заметил про себя Нильс.— И его тоже гложет какая-то тоска.

Хозяин не оборачивался, и Нильс начал тихонько обходить лавку и дотрагиваться до переполнявших её дивных вещей. Вот кинжал в осыпанных бриллиантами ножнах. Вот изящный изогнутый лук с тонкими стрелами. Наконечники их остры, как иглы. А в углу кованые рыцарские доспехи — латы, кольчуги, шлемы и сбруя для лошадей.

Нильс осторожно дотронулся до кольчуги, и вдруг её тонкие кольца даже от его лёгкого прикосновения зазвенели. Хозяин тут же обернулся.

«Ну всё,— подумал Нильс.— Сейчас он меня схватит, как жука!»

Он даже потянулся было за своим ножичком, но сам же над собой горько посмеялся.

«Что это я? — подумал он.— Да разве мне справиться с таким детиной! Видно, пришёл конец. Он, конечно, примет меня за вора».

Но произошло нечто необычайное. Купец ласково ему улыбнулся и, наклонившись, начал что-то серьёзно говорить, обращаясь именно к нему и не высказывая никакого удивления по поводу его крошечного роста. Язык, на котором изъяснялся купец, был Нильсу совершенно незнаком.

— Извините меня,— сказал Нильс.— Я ничего не собирался украсть. Я просто зашёл полюбоваться этим прекрасным оружием.

Хозяин, по-видимому, не понял, что сказал Нильс. Он снова улыбнулся мальчику и протянул ему изумительной работы кинжал в серебряных ножнах.

— Ох, что вы! — сказал Нильс.— Мне никогда не купить такой дорогой вещи!

И покачал головой. Купец не понял и продолжал настаивать, чтобы Нильс взял кинжал. Нильс опять замотал головой. Тогда купец снял с гвоздя замечательную шпагу с покрытым изумрудами эфесом. И протянул её Нильсу вместе с кинжалом. Он так громко и возбуждённо что-то говорил, что в дверь стали заглядывать купцы из соседних лавок. Разглядев Нильса, они опрометью кидались к своим лавкам и возвращались с богатыми товарами. Они предлагали Нильсу драгоценные ткани, посуду из чистого золота, дорогие меха, тончайший фарфор, серебряные кубки.

— Да что вы! — смеялся Нильс.— Мне за всю жизнь столько не заработать, чтобы купить хоть что-нибудь из ваших товаров.

«До чего смешные,— думал Нильс.— За кого они меня принимают? Разве всё это по карману такому нищему бродяжке, как я? Они что, не видят, что ли?»

Тут хозяин оружейной лавки вытащил из кошелька и показал Нильсу маленькую позеленевшую монетку, какой-то совсем мелкий грошик. Он давал понять, что все эти товары мальчик может купить всего лишь за такую крошечную монетку.

Нильс вывернул перед ним карманы и широко растопырил пальцы, показывая, что у него решительно нет никаких денег.

И тут у всех купцов, шикарно одетых и богатых, на глазах навернулись слёзы.

«Они хотят, чтобы я что-нибудь у них купил! — внезапно догадался Нильс.— И почему-то готовы продать всё за одну стёртую позеленевшую монетку!»

— Постойте! Подождите! — крикнул он всем этим печальным купцам.— Я сейчас! Тут, на берегу, валяется такая же зелёная медная монетка! Я её сейчас принесу!

Он кинулся к воротам и, слава Богу, быстро их нашёл. Выбежав из ворот, он и в самом деле скоро отыскал эту медную денежку. Он поспешил назад. Но…

Но не обнаружил ни ворот, ни стены, ни города. Ничего! Ничего не было. Только море тихо плескалось, только светила несколько сдвинувшаяся к западу луна. По морю бежала серебристая лунная дорожка. Берег был гол и пуст.

Нильс стоял и ошеломлённо глядел на ненужную теперь монетку, пытаясь прийти в себя и как-то объяснить себе происшедшее.

Из оцепенения его вывел Мортен, который уже минуту как тряс его за рукав.

— Ты что, у гусей научился спать стоя, Тумметотг? — спросил он.

— Да нет, я не сплю, Мортен-гусь,— ответил Нильс.— Со мной было такое приключение…

— Вот потому-то и я не мог спать. Боялся, что с тобой стрясётся какая-нибудь беда.

— Не тревожься, со мной ничего плохого не случилось. Только всё очень-очень странно…

И Нильс рассказал Мортену о прекрасном городе, появившемся неизвестно откуда и внезапно исчезнувшем, точно погрузившемся на морское дно.

4
Мортен нисколько не сомневался, что Нильс говорит правду. Только вот как объяснить это чудо, он не знал.

Утром, когда гуси проснулись, Нильс рассказал Акке о чудесном городе. И Акка, нисколько не удивившись, поведала вот какую историю:

— Давным-давно, сколько лет тому назад, никто не знает, может, пятьсот, а может, и всю тысячу, этот остров был не таким пустым и диким, как теперь.

Стоял на этом острове богатый и прекрасный город, который назывался Винета.

И жили в этом городе удивительные мастера. Не было искуснее их на всём белом свете…

— Раз это было так давно,— перебил её Нильс,— то откуда ты знаешь, что это было на самом деле?

— Мне рассказал об этом старый мудрый Батаки-ворон. Он слышал от своего отца. А ведь вороны, как тебе известно, живут долго-долго. Но не перебивай.

И Акка продолжала:

— В этом городе жили лучшие в мире ткачи, непревзойдённые ювелиры и оружейники. Кружевницы плели кружева, тонкие, как паутина, стеклодувы выдували тончайшие чаши и вазы.

Каждый день из порта отправлялись корабли, гружённые товарами, а обратно привозили из дальних стран золото и серебро. Со всеми городами мира торговали купцы из Винеты. Но… никогда ни один чужой корабль не бросал якоря в порту. Никто не знал даже, где находится Винета. Жители Винеты не любили чужеземцев и боялись их. Известно, что богатство способно сделать людей скрытными и подозрительными.

Они ни с кем не хотели делиться секретами своего мастерства. Они опасались, как бы пришельцы из других мест не ограбили их и не увезли их богатства. Они загордились и стали думать, что они умнее и лучше всех людей на земле.

И вот за это и были наказаны. Город был затоплен могучими волнами и оказался на дне моря.

Но на этом история не кончается. Дело в том, что жители Винеты не погибли. Они продолжают жить там, на дне морском. И один раз в сто лет, всего лишь на один час, город возвращается на сушу. Он всё так же прекрасен, как и раньше.

— Значит, всё это мне не приснилось! — воскликнул Нильс.

— Нет, не приснилось,— подтвердила Акка.— Но ты не смог им помочь.

— А разве им можно помочь?

— Можно,— ответила Акка.— Слушай дальше. Для того, чтобы с города было снято заклятие, горожане должны приветить хотя бы одного чужестранца и суметь продать ему что-нибудь из своих товаров, хотя бы по самой низкой цене.

Так рассказал мне всё это мудрый ворон Батаки.

Нильс вертел в руках позеленевший медный грошик. Он очень опечалился.

— Значит, если бы я тогда поднял эту монетку и положил в карман, на этом острове снова был бы прекрасный город Винета! И все эти люди вновь были бы счастливы. Что же я за дурак!

Нильс был готов заплакать от жалости.

— Не тужи, Тумметотт, ты же не знал. И не твоя вина, что город Винета погрузился в море. Если богатство не сопровождается человечностью и добротой, оно становится злым и приносит гибель.

— И всё-таки жаль, что я не смог спасти этот старинный город. Мне очень горько, что у меня ничего не получилось.

Он всё никак не мог успокоиться.

«Как, наверно, им холодно там, под водой,— думал он.— Мне хоть и трудно, но какое счастье, что довелось жить с птицами, а не с рыбами. Птичья жизнь всё-таки лучше рыбьей!»

Глава VIII. ВОЛШЕБНАЯ ДУДОЧКА

1
Гуси провели ещё одну ночь, переночевав в пещере гостеприимных и добрых овец. Конечно, ночью не являлся никакой лис с разодранным ухом, и затравленные им овцы воспрянули духом.

А наутро, простившись с хозяевами и поблагодарив их за приют, гуси, построившись клином, полетели в сторону замка Глиммингехюс. Это был огромный замок-крепость, в котором люди в стародавние времена укрывались от врагов. Его толстые мощные стены в те времена невозможно было пробить никаким снарядом. Чтобы крепость сохраняла неприступность, небольшие окна были прорублены лишь наверху, а внизу располагались только узенькие бойницы.

Ясно, что в таком замке и темно, и душно, и сыровато.

И когда кончились войны и настали добрые мирные времена, люди построили себе другое жильё. А Глиммингехюс стал служить им амбаром для зерна.

Но когда стая Акки с Кебнекайсе добралась наконец до замка, он не был уж вовсе необитаем. Высоко на крыше каждое лето вили гнездо аисты. На чердаке поселились две совы, в тёмных проходах обитали летучие мыши, а в нижних комнатах жил старый-престарый кот.

Только гуси успели расположиться неподалёку от замка, чтобы отдохнуть после долгого и утомительного перелёта, как рядом с ними оказался длинноногий аист. Нильсу он показался чуточку смешным: сам долговязый, на длинной шее — малюсенькая головка и длиннющий клюв, который казался слишком тяжёлым для такой маленькой головы.

«Интересно,— подумала Акка,— чего это ему понадобилось? Аисты не очень-то любят беседовать с гусями. Они предпочитают общество своих сородичей-аистов».

Но вслух она сказала:

— Рада вас видеть, господин Эрменрих. Не рано ли вы прилетели с юга? Надеюсь, ваше гнездо не очень пострадало от снега и зимних ветров и большого ремонта не потребуется?

Аист долго-долго раскачивался на своих длинных тонких ногах и трещал клювом, прежде чем произнёс печальным голосом:

— Ах, матушка Акка, всё обстоит очень грустно, очень грустно.

— Да отчего же?

— Ну как же! Гнездо моё совсем разорили зимние бураны. Предстоит столько работы, столько хлопот, чтобы привести его в порядок.

— Надеюсь, супруга ваша здорова? — продолжала Акка учтиво.

— Да, спасибо. Вот только не знаю, право, как мне удастся прокормить своё семейство. Ах, мы можем все погибнуть с голоду!

— Полно, господин Эрменрих! Так ли уж всё плохо?!

— Как же не плохо?! Жители здешних мест точно сговорились выжить меня отсюда.

— Что же такое они творят?

— Осушают болота. Осушают болота. Скоро во всей округе не останется ни одного лягушонка. Надо бежать отсюда, бежать.

И он опять долго и скорбно трещал клювом.

Про себя Акка подумала: «Ну и нытик же вы, господин Эрменрих! У вас есть дом, куда вы прилетаете каждую весну. И ни одному человеку не приходит в голову стрелять в вас из охотничьего ружья. Нам бы хоть годок так пожить!»

А вслух она обратилась к аисту с такими словами:

— Да неужто вы захотите покинуть замок, на крыше которого всегда жили аисты! Нет, я не допускаю такого исхода!

— Но есть ещё кое-что и похуже, матушка Акка.

— Расскажите, пожалуйста, господин Эрменрих!

— Совы разузнали, что на замок готовится нападение серых крыс!

Акка знала историю этих серых крыс. Раньше эти крысы не обитали в здешних местах. Но вот однажды, а было это ровно сто лет назад, чета серых крыс высадилась на берег с чужеземной шхуны. Эти нищие бродяги поселились в гавани, питались отбросами. Но были они сильными и наглыми, не боялись трудностей и не брезговали отвратительной протухшей пищей.

И вот со временем их расплодилось несметное количество. И людям и зверям не стало от них никакого житья.

Однажды серые крысы пронюхали, что в замке Глиммингехюс хранится зерно. Они решили взять его штурмом, полностью им завладеть и выгнать оттуда всех живущих. Им было не так уж трудно это сделать. Целому полчищу крыс никакой кот и никакие совы не помеха!

— Когда же они пойдут на штурм? — спросила Акка.

— Сегодня к закату они достигнут замка, а завтра к утру всё будет кончено.

И аист опять печально затрещал своим длинным клювом.

— Ничего не будет кончено,— сказала Акка сурово.— Уж поверьте мне, я знакома с одной старой гусыней, которая не допустит, чтобы совершилось такое злодеяние.

Аист поднял голову и уставился на Акку. У старой гусыни не было ни когтей, ни острого клюва. Да и вообще что она могла сделать с полчищем крыс, да ещё ночью?! Всем известно, как только погаснет закат, утки беспомощно впадают в дрёму. А крысы сражаются исключительно по ночам!

Но Акка твёрдо решила защитить Глиммингехюс и его обитателей от серых разбойников.

— Слушайте все! — обратилась она к стае.— Вы будете ждать нас здесь. Я должна кое-что предпринять. И со мною вместе в Глиммингехюс отправится только Тумметотт.

Гуси было запротестовали. Но у мудрой Акки было готово объяснение.

— Вы что, хотите, чтобы охотники, завидев стаю диких гусей, всех нас перестреляли?! Вас привлекает такая бессмысленная гибель, так, что ли?!

Аист, который во время этого объяснения стоял, склонив голову и прижав свой длинный клюв к груди, вдруг встрепенулся. Что-то заклокотало у него в горле, точно ему пришлось сдерживать смех. Он сделал шаг вперёд, выставил клюв и, подцепив Нильса, швырнул его в воздух. Семь раз он повторил свою выходку и, наконец, опустил мальчика на землю.

— Что вы себе позволяете, господин Эрменрих! — возмутилась Акка.— Это вам не жаба. Это мальчик, господин Эрменрих!

Аист захихикал.

— Полечу-ка я назад, в замок,— сказал он.— Расскажу всем его жителям, что им нечего бояться. Пусть знают, что на их защиту следом за мной летят старая столетняя гусыня и крошка Тумметотт. То-то они обрадуются!

Проговорив всё это, аист вытянул шею, взмахнул крыльями и взвился в небо, как стрела, пущенная из лука.

Эта насмешка ничуть не обескуражила Акку:

«Вот ещё, обращать внимание на дурацкие шуточки какого-то там аиста».

Акка попросила Нильса быстро разыскать свои деревянные башмаки, которые слетели с ног, когда аист подбрасывал его. Потом посадила Нильса к себе на спину и полетела к старому замку Глиммингехюс.

Обиженный на аиста Нильс думал про себя:

«Он решил, раз я маленький, так уж ни на что и не гожусь! Я ещё покажу этому красноногому, что может Нильс Хольгерссон из Вестра Вемменхёга!»

2
Через несколько минут Акка с Нильсом на спине опустились в большое аистиное гнездо на крыше замка Глиммингехюс.

Надо сказать, гнездо было великолепное. Дном ему служило большое колесо от крестьянской телеги, а сверху были наложены ветки и сухая трава. Посреди гнезда — круглая ямка. В ней скоро появятся яйца. На них будет сидеть аистиха и любоваться чудесными видами.

Но сейчас на крыше царило страшное волнение.

— Нет, нет, нам с ними никогда не справиться, хоть мы и видим ночью не хуже, чем они,— говорил папаша-сова, пристроившийся на краю аистиного гнезда.

— Не может быть и речи,— сокрушалась примостившаяся рядом мамаша-сова.

— Мяу-у-у, мяу-у-у,— завывал старый облезлый кот Моне.

А летучие мыши, прицепившись к водосточному жёлобу, висели вниз головами и молчали.

— Эти серые крысы такие жестокие,— продолжал сдавленным голосом папаша-сова.— Днём, когда мы, хочешь не хочешь, заснём, они нас не пощадят. Они ведь таскают птичьи яйца, а если вылупились птенцы — так и птенцов.

— Ух-ух-ух! — вздыхала мамаша-сова.

— Придётся нам покинуть родной дом, сорваться с насиженного места и неизвестно где искать себе приют!

— Меня-то они сразу же загрызут, никаких сомнений быть не может,— жаловался Моне.-

Когти мои совсем сточились. Зубы мои расшатались. Это не то, что в молодости. Тогда мы бы ещё посмотрели, тогда бы я им показал, кто кого.

Аист, несмотря на то что тревожился не меньше других и сам был изрядным нытиком, не удержался, чтобы не поддразнить Акку и Нильса.

— Не волнуйся, Моне — домашний кот,— сказал он с ехидцей в голосе.— Разве ты не видишь: матушка Акка и Тумметотт прибыли сюда, чтобы спасти наш замок от крыс. Я, например, собираюсь спать. Я уверен, утром, когда я проснусь, в замке ни одной, ни одной крысы не останется!

Нильс сделал Акке знак: мол, не съездить ли аисту разок? Но Акка также молча показала ему, что, мол, не надо.

Тот как раз отправился спать, поджав под себя одну ногу. Акка на него нисколько и не рассердилась.

— Чтобы я, прожившая на белом свете сто лет, да не смогла защитить Глиммингехюс от крыс?! Ну, вы меня плохо знаете!

Кот смотрел на неё во все глаза, совы внимательно слушали.

— У меня есть к вам просьба, совы. Если вы только согласитесь слетать в эту ночь…

— Заранее согласны,— перебили её совы.

— Ну и замечательно! Тогда летите-ка с моим поручением к моему другу — филину Фламмеа, который живёт на чердаке городского собора в Лунде.

Тут она отозвала обеих сов в сторону и что-то долго и таинственно им нашёптывала. Поручение было секретным, и о нём никто не должен был знать.

3
Несметные полчища крыс точно серая река текли по дороге. Время приближалось к полуночи, было уже совсем темно. Но что до этого крысам! Они быстро подобрались к замку и стали искать место, где легче всего было бы им проникнуть внутрь. Но они натыкались на сплошную стену.

Это была прекрасная старинная кладка, и ни один её камешек не дрогнул.

Потом крыса-предводительница всё же углядела бойницу, находившуюся довольно низко. Чтобы проникнуть в неё, крысы вставали на плечи одна другой.

Им, конечно, было немного страшно. Боясь засады, они двигались медленно и неуверенно.

А в замке так вкусно пахло зерном! Так хотелось сразу полакомиться сладкими пшеничными зёрнышками. Однако они решили соблюдать осторожность и сначала внимательно всё осмотреть.

Крысы обошли и обнюхали весь пустой парадный зал, прошли по всем переходам и внутренним лестницам, обшарили верхние покои — нигде никого!

Им, к счастью, решительно не пришло в голову обыскать аистиное гнездо.

Они знали, что аисты крысам не опасны.

Тем временем в гнездо, в котором притаились кот Моне, Акка и Нильс, вернулись и обе старые совы.

— Филин Фламмеа с городского собора в городе Лунде шлёт привет,— сказал папаша-сова, обращаясь к Акке.

Акка встрепенулась.

— Какие новости? — спросила она, отгоняя дрёму.

— Новости хорошие,— вступила в разговор мамаша-сова.

— Он летал туда? — спросила Акка.

— Конечно,— ответили обе совы сразу.— Кто же откажет в просьбе самой Акке с Кебнекайсе!

— И он его застал? — продолжала расспросы Акка.

— Не сразу,— отозвался папаша-сова.— Ему пришлось его поискать.

— Но он его нашёл,— добавила мамаша-сова.

— А то, о чём я просила, с вами? — спросила Акка.

— С нами,— ответили опять обе совы в один голос.— Мы готовы тебе это вручить.

— Отойдём в сторонку,— сказала Акка.

Они скрылись за каминной трубой.

Естественно, никто ничего не понял из этого

таинственного разговора. Было только ясно, что совам удалось выполнить какое-то поручение Акки, а в чём оно заключалось, никто не знал. В том числе и Нильс.

4
Обшарив все углы и закоулки, серые крысы успокоились. В замке решительно никого не было, и ничто им не грозило. С лёгким сердцем крысы набросились на зерно.

Но едва они успели набить свои зубастые пасти зерном, как откуда-то снаружи в замок донеслись тонкие резкие звуки дудочки.

Крысы в беспокойстве подняли головы, шевельнулись было, собираясь двинуться к выходу, но передумали и снова занялись зерном.

Но дудочка вновь зазвучала — громче, резче, ближе.

И тут произошло нечто совершенно удивительное. Сначала одна крыса, потом ещё одна, за ними — несколько сразу кинулись вниз, одна за другой, чтобы через ту самую бойницу выбраться наружу.

Они толпились, суетились, давили друг друга, желая как можно скорее оказаться во дворе замка.

Только несколько самых стойких крыс остались возле рундуков с зерном. Но тут снова заиграла дудочка, и мотив был таким призывнонеотразимым, что и эти последние не выдержали и выскочили во двор.

А во дворе стоял маленький-премаленький мальчик и играл на дудочке, и крысы, сами не зная почему, не могли противиться её нежному голосу.

Огромная стая крыс окружила мальчика плотным кольцом и слушала его как зачарованная.

На мгновение он перестал играть и показал крысам «длинный нос». Как только дудочка смолкла, крысы ощерились и уже готовы были броситься на него и загрызть. Но вот мелодия возобновилась, и они снова стали покорны её звукам.

А мальчик всё дул и дул в дудочку и, больше уже не прерывая игры, стал потихонечку отступать и выбираться на дорогу, которая вела к озеру. Крысы неотступно следовали за ним, не в силах противиться сладостным для них звукам.

И вот дудочка выманила из замка Глиммингехюс всех крыс до одной. А мальчик, игравший на дудочке, шёл всё вперёд и вперёд, сначала по просёлку, потом прямо через поле, перескакивая через живые изгороди, если они попадались ему на пути. И крысы, все до одной, последовали за ним.

Было уже далеко за полночь, а он всё шёл через овраги и лощины, пастбища и луга. Шёл и играл на дудочке, и тонкие звуки лились не переставая. И ни одна крыса не отстала в пути, не в силах бороться с очарованием этих звуков.

И вот уже луна скрылась, и звёзды стали гаснуть, и выцвело, побледнело тёмное ночное небо, когда Нильс подошёл к озеру. Возле берега на волнах покачивалась серая гусыня и, по-видимому, именно его-то и поджидала.

Не прерывая игры на дудочке, мальчик забрался к ней на спину, и гусыня отчалила от берега, точно лодка.

Она всё плыла и плыла, а Нильс, не отнимая дудочку от губ, всё играл и играл.

Крысы метались по берегу, бегали взад и вперёд.

А дудочка пела всё громче и громче, её голосок звенел и звенел, и звал, и манил за собой.

Крысы не выдержали и всей гурьбой ринулись в воду.

5
И вот когда голова самой последней крысы скрылась под водой, замок Глиммингехюс был вне опасности. Люди могли хранить там собранное на полях зерно. Аистиха спокойно могла выводить птенцов. И её мужу, господину Эрменриху, право же, больше не о чем было тревожиться. И даже старый кот Моне мог доживать свои дни в покое. Больше во всём старом замке его некому было потревожить.

— Что ж, ещё одно доброе дело на твоём счету, Тумметотт,— сказала Акка.— И ты при этом показал себя храбрецом!

— Да ладно, матушка Акка,— скромно потупился Нильс.

— И это уже не в первый раз,— продолжала Акка, не обращая на него никакого внимания.

— Матушка Акка, любопытно узнать, откуда взялась эта дудочка? — спросил Нильс.

— За дудочкой летали совы к моему другу филину Фламмеа, который живёт на чердаке Лундского собора.

— Это его дудочка?

— Нет, её однажды нашёл Батаки-ворон,— объяснила Акка.— А поскольку умнее и учёнее Батаки-ворона и на свете-то никого нет, он тут же догадался, что эта дудочка сделана волшебниками в старые-стародавние времена как раз для того, чтобы обретать власть над крысами и мышами. О ней, кроме нас троих, до сих пор никто и не догадывался. Теперь вот и ты посвящён в тайну.

— А совы? — спросил Нильс.

— Совы завтра же всё забудут,— засмеялась Акка.— Однако мы с тобой за всю ночь не сомкнули глаз. Летим назад, к стае, и немножко вздремнём.

6
Но, видно, слишком устав за ночь, Нильс и под утро не смог заснуть. Мортен ещё дремал, а Нильс выбрался из-под его тёплого крыла и пошёл побродить. Начинало светать. Несмотря на то, что Нильс одержал такую славную победу над злодейской крысиной стаей, на душе у него было смутно. Он думал о доме, вспоминал матушку: «Как она там? Здоровы ли они там оба? Наверно, думают, что сын их давно уже умер и никогда не вернётся домой…»

Подул лёгкий ветерок, восточный край неба начинал алеть.

«Нет,— подумал Нильс решительно.— Вернусь. Обязательно вернусь и обязательно стану снова человеком, хоть я пока и не знаю каким образом. Поговорю с умными людьми. Спрошу у священника или у доктора, как мне быть. Напишу письмо учёным в столицу — в город Стокгольм!»

И тут вдруг он услышал чьи-то голоса. Нильс поднял голову. Это были совы из замка Глиммингехюс.

— Ни одной крысы не видно, я всё облетел, пока ещё было темно,— сказал папаша-сова.— Ай да парень этот Тумметотт!

— А господин Эрменрих ещё насмехался над ним и над матушкой Аккой,— отозвалась мамаша-сова.

— Теперь уже нечего над ним насмехаться,— продолжал беседу папаша-сова.— Он сделал столько доброго многим-многим. А раньше-то… ужас!

— Что же он делал раньше?

— Раньше он всех мучил. И добрую матушку свою. И всех маленьких птичек. И коров, и овец. И даже заслуженного и пожилого кота Миссе. Ты знаешь, он ведь был человеком!

— Как ты это всё разведал?

— Мне рассказал об этом филин Фламмеа, пока ты с таким интересом осматривала чердак Лундского собора.

— И что же? Тумметотт теперь никогда не станет человеком?

Нильс весь напрягся, слушая совиную болтовню. Ведь всё это касалось его судьбы!

— Нет, он сможет вернуть себе человеческий облик. Только это страшная тайна. Обещаешь, что не разболтаешь никаким кумушкам? — строго спросил папаша-сова.

— Обещаю, конечно. Говори!

— Ну, слушай. Батаки-ворон видел домового. Того самого, который заколдовал мальчишку. И он сказал, что расколдует его, если…

Нильс чуть не потерял сознание от волнения.

— …если белый гусак вернётся домой целым и невредимым.

— Как тебе удалось это всё узнать?

— Батаки-ворон рассказал под большим секретом филину Фламмеа, а филин — под большим секретом — поведал об этом мне.

— О, какое счастье! — заплясал от радости Нильс.— Рано или поздно Мортен-гусь вернётся домой. Он обещал мне это. А я буду день и ночь о нём заботиться. Я снова, я снова, я снова стану человеком!

Глава IX. БРОНЗОВЫЙ И ДЕРЕВЯННЫЙ

1
С утра и до самого вечера гуси летели не отдыхая. Было уже поздно, и тьма начинала сгущаться, а старая гусыня всё никак не могла найти спокойного места для ночлега. Нильс с высоты гусиного полёта смотрел на море и скалы, и всё казалось ему каким-то странным, призрачным, жутковатым. Небо утратило свою голубизну и стало похоже на зелёный стеклянный купол. С морской поверхности сбежали все краски. Море стало белым, как молоко. Оно колыхалось и катило мелкие белые барашки. А посреди всей этой белизны виднелись чёрные острова. Даже домишки на них и ветряные мельницы, амбары и деревенские церкви — всё это казалось чёрным на фоне позеленевшего неба.

Нильсу почудилось, что там, внизу, вовсе и не земля, а какой-то иной, явившийся вместо земли мир. И только Нильс решил, что он ни за что ничего не будет бояться, как увидел нечто такое, что заставило его задрожать от страха. Перед его взором предстал остров, покрытый огромными острыми каменными глыбами, а между этими чёрными камнями то тут, то там вдруг ярким огнём вспыхивало золото. Он тут же вспомнил о горе Маглестен, которая находилась неподалёку от их торпа. Эту гору, как он слыхал, тролли время от времени возносят ввысь на сверкающих золотых столбах. Неужели тут тоже орудуют тролли? Но это бы ещё ничего.

Самое страшное было то, что всё море вокруг острова было полным-полно ужаснейших морских чудовищ. То ли это были киты, то ли акулы — не понять. Может, и вовсе какие-то морские духи.

Подумать только! Акка повела стаю как раз к этому острову. Нильсу показалось, что на острове он видит огромного великана, который воздел руки к небу и словно молит о пощаде.

— Пожалуйста, пожалуйста, Акка! — закричал мальчик — Только не на этот остров! Не надо!

Но никто не обратил на его крики никакого внимания, гуси опускались всё ниже и ниже, и Нильс поразился тому, как глупо разыгралось его воображение.

Какие там каменные глыбы! Это были просто высокие дома. Никакого острова и в помине не было, а был город, а золотом вспыхивали в темноте всего лишь уличные фонари да освещённые окна домов. Вздымавший руки великан оказался городским собором с двумя стрельчатыми башнями, а все до одного морские чудовища оказались стоявшими на якоре в гавани судами. Было среди них и множество военных кораблей.

По ним-то Нильс и догадался, что город, куда они прилетели, называется Карлскруна.

Его дедушка в давние времена был матросом на военном корабле и, пока он был жив, часто рассказывал Нильсу про Карлскруну, о большой верфи, о гавани и кораблях.

На лету Нильс успел приметить маяк и укрепления, запиравшие вход в гавань.

«Завтра с утра я должен всё-всё как следует осмотреть»,— подумал он.

Стая опустилась на крышу колокольни. Место было безопасным. Усталые гуси расположились на ночлег.

А Нильсу не спалось. Не было терпения дожидаться утра. Как утерпеть, когда рядом — всё то, что было сказкой его детства, о чём с таким увлечением рассказывал старый военный моряк — его дедушка!

Нильс выскользнул из-под крыла Мортена, огляделся, затем спустился вниз по водосточной трубе.

2
Нильс оказался на вымощенной булыжником площади перед собором. Площадь была пустынной, и Нильсу на мгновение стало жутко и захотелось вернуться под тёплое крылышко Мортена. В домах один за другим гасли огни. Кругом ни души. Только на сером каменном цоколе высилась статуя человека в огромной треуголке, в долгополом сюртуке, коротких, до колен, штанах и тяжёлых башмаках. Бронзовый человек держал в руках бронзовую палку. Лицо его было сурово и некрасиво: с крючковатым ястребиным носом и толстыми губами.

— Эй ты, пугало огородное, что ты тут делаешь? — закричал Нильс.

Здесь, на площади, Нильс чувствовал себя таким маленьким, что прокричал эти дерзкие слова, просто чтобы подбодрить себя немного.

Скоро он перестал думать о бронзовой статуе и свернул на широкую улицу, которая, по-видимому, вела к гавани.

Но не успел он сделать и несколько шагов, как услышал со стороны площади, что кто-то идёт за ним следом. Тяжёлые шаги отзывались гулким эхом, палка громко стучала о камни мостовой.

Нильс прислушался. Он боялся оглянуться. Но этого и не требовалось. По звуку тяжёлых шагов и так было ясно, что этот Бронзовый слез со своего постамента и пустился в путь. Кто же ещё мог так шагать, что земля дрожала и в окнах дребезжали стёкла?!

«Может, он просто так прогуливается,— успокаивал себя Нильс.— Вряд ли он так уж рассердился на мои слова! А что я, собственно, такого сказал? Ну, пошутил немножко! У меня и в мыслях не было его обидеть!»

Но на всякий случай Нильс решил свернуть на другую улицу. Он надеялся, что Бронзовый, может быть, шагает в гавань и, следовательно, пойдёт прямо.

Напрасная надежда! Очень скоро шаги Бронзового раздались у него за спиной. Улочка была узкой, и бронзовые башмаки громыхали о булыжник ещё громче — бом! бом! бом! бом!

Сомнений не было, Бронзовый преследовал именно его.

У Нильса душа ушла в пятки. Сейчас это бронзовое чудовище настигнет его и раздавит, как муравья! Куда же деваться? Где спрятаться? Люди спят, и все двери в домах — на запоре. Всё! Конец!

Но тут в глубине липовой аллеи он увидел старую деревянную церковь.

«Только бы дверь не оказалась на замке,— думал он.— Тогда я спасён! Скорее! Скорее!»

Не раздумывая, Нильс бросился туда. Вдруг он заметил человека, стоявшего возле дорожки. Нильсу показалось, что тот поманил его.

«Он, наверно, хочет помочь мне»,— подумал Нильс и ринулся к нему. И вдруг остановился как вкопанный. Человек-то был деревянный!

Он стоял на скамеечке. Был он довольно топорно вытесан из дерева. Широкое красное лицо, окладистая борода и чёрные волосы — всё было из дерева. Одет он был в коричневый деревянный сюртук, серые деревянные штаны и высокую чёрную шляпу. Тоже деревянную. Деревянный человек был выкрашен свежей краской и покрыт лаком, так что блестел при лунном свете, как новенький. Лицо у него было доброе-предоброе.

В руках Деревянный держал дощечку, на которой мальчик прочитал:

Прохожий!
На твоём пути
Смиренно я стою.
Монетку в кружку опусти -
И будешь ты в раю!

Вот оно что! Этот человек работал копилкой для сбора милостыни, которая шла бедным прихожанам. Вот так так! Нильс совершенно растерялся.

И вдруг он вспомнил. Дедушка ведь рассказывал ему о Деревянном. Будто все детишки в Карлскруне очень его любили. Нильсу он тоже понравился. Видно было, что Деревянный очень-очень стар, а вместе с тем он выглядел сильным, жизнерадостным и добрым.

«Такими, наверно, были люди в давние времена»,— подумал Нильс. Он совсем позабыл о Бронзовом, но тут очень близко раздались его пудовые шаги. Бронзовый тоже свернул с дороги и направился вдоль липовой аллеи в сторону церкви.

Куда же бежать?

Как раз в эту минуту Нильс увидел, что Деревянный наклоняется к нему со своей скамеечки и протягивает широкую деревянную ладонь. Нильс, не раздумывая, прыгнул к нему в ладонь, и Деревянный, подняв его, спрятал под своей шляпой.

И только он успел опустить деревянную руку, как Бронзовый остановился перед ним и стукнул палкой оземь так, что Деревянный подскочил на своей скамеечке. И тут Нильс услышал, как Бронзовый пророкотал гулким металлическим голосом:

— Кто ты такой?

Деревянный вскинул руку, отдавая честь, так что старое дерево, из которого он был выточен, заскрипело.

— Русенбум, Ваше Величество, бывший старший боцман на линейном корабле «Дерзкий», после выхода в отставку — церковный сторож. Посмертно вырезан из дерева и поставлен возле церкви собирать милостыню для бедных. Так-то вот, Ваше Королевское Величество.

Нильс, глядевший на Бронзового, ужаснулся, когда Деревянный назвал того Ваше Величество. Теперь он наконец вспомнил, что дедушка говорил и о нём. Памятник поставлен на площади в честь основателя города, короля Карла XI, потому и называется Карлскруна, что значит Корона Карла, то есть этого самого короля.

— Отлично, Русенбум! — сказал Бронзовый.— Ты не раз учился отдавать рапорт. Ты заслуживаешь награды, только я уже ничего не смогу для тебя сделать. Вынужден стоять истуканом на этой дурацкой площади!

Русенбум молча поклонился.

— Да, послушай-ка,— продолжал Бронзовый,— не видал ли ты мальчишку, который бегает тут по улицам? Самого от земли не видать, а дерзости хоть отбавляй. Надо поучить его быть повежливее!

— Так точно, Ваше Величество, видел,— отозвался Деревянный.

Нильс замер от страха. Неужели добрый Русенбум выдаст его?

— Куда же он девался?

— Осмелюсь доложить, мальчишка побежал в сторону верфи.

— Отлично. Слезай-ка, Русенбум, пойдём поищем нахала. Мне надо разыскать его до восхода солнца. С первым лучом я должен опять стоять на своей проклятой тумбе. Пошли. В четыре глаза смотреть лучше.

— Покорнейше прошу позволить мне оставаться на месте,— проскрипел Русенбум, низко кланяясь королю.— Это я только с виду такой крепкий, потому что меня недавно покрасили. А внутри я весь трухлявый, как бы мне не рассыпаться по дороге.

Но Бронзовый возражений не выносил.

— Отставить разговорчики! — закричал он и ударил бедного Русенбума по спине своей бронзовой палкой.— Ага! — завопил он.— Не рассыпался! Значит, не такой уж и трухлявый. А ну — марш за мной!

3
Ничего не поделаешь! Бронзовый и Деревянный вместе тронулись в путь. Они вышагивали рядом, бронзовый король и деревянный боцман, вдоль по улицам города, пока не дошли до ворот судоверфи. Стоявший на часах матрос почему-то их не заметил. Они проскользнули в гавань.

Нильс пристально глядел в щёлочку. В доках стояли военные корабли, вблизи они казались ещё больше и страшнее, чем тогда, с воздуха.

«Немудрено, что я принял их за чудовищ»,— подумал Нильс.

— Как ты считаешь, Русенбум, где нам лучше всего поискать мальчишку? — спросил Бронзовый.

— Ну, я бы сказал, что он, скорее всего, отправится туда, где хранятся модели кораблей. Это самое интересное место гавани для мальчишки, Ваше Величество. Не иначе, как он проник в модельную.

— Может, ты и прав,— задумчиво сказал Бронзовый.

— Думаю, он там,— подтвердил Русенбум.

Вдоль узкой косы, шедшей справа вдоль всей гавани, были расположены старинные здания.

Бронзовый направился к приземистому дому с квадратными окнами и высокой крышей.

По пути он тыкал своей палкой во все ямки, щели и скважины, на всякий случай: а вдруг мальчишка сидит там, притаившись. Но там никого не было. Ещё бы! Ведь Нильс преспокойно сидел под шляпой на голове у добрейшего Русенбума.

Бронзовый король распахнул дверь. Оба поднялись по старой вытоптанной лестнице наверх. Они вошли в огромный зал, и был этот зал полон массой великолепных, оснащённых кораблей. Ясно, что это были только модели. Нильс так и прильнул к щёлочке в шляпе Русенбума.

И чего-чего только здесь не было! И старинные линейные корабли с пушками по бортам, с большими надстройками на носу и на корме, с мачтами, клонившимися под тяжестью парусов и канатов, и небольшие гребные судёнышки, и вёрткие канонерки, и раззолоченные фрегаты, на которых короли отправлялись в путешествие. Были здесь и тяжёлые — броненосцы с башнями и орудиями на широких палубах, и изящные миноносцы, похожие на длинных узких рыб.

Нильс был совершенно ошеломлён.

«Подумать только,— рассуждал он про себя,— какие большие и красивые корабли строили у нас в Швеции!»

Времени, чтобы всё рассмотреть, у Нильса было предостаточно. Бронзовый, увидев модели судов, решительно позабыл, зачем он сюда пришёл. Он подолгу осматривал каждую модель, а Русенбум, старший боцман с корабля «Дерзкий», рассказывал всё, что знал: кто были строители, и кто был капитаном, и какая их всех постигла участь. Русенбум служил на флоте до 1809 года и поэтому был прекрасно осведомлён о старинных военных судах. А вот в новых всяких там броненосцах они оба не очень-то много смыслили.

— Кажется, ты не очень-то разбираешься в новых судах, Русенбум,— сказал Бронзовый.-

Пойдём посмотрим на что-нибудь другое, там ещё немало занятного.

Похоже, он совсем забыл про мальчишку, которого собирался наказать за дерзость.

— Пойдёмте, Ваше Величество, я не против,— согласился Русенбум.

Видно, что и он уже не помнил о мальчике, сидевшем под его деревянной шляпой.

Они прошли через большие мастерские, где шили паруса и выковывали якоря. Потом оглядели высокие краны и доки, вместительные склады, арсенал, где хранилось корабельное оружие, канатную и даже старый заброшенный док, высеченный в скалах.

Затем Бронзовый и Деревянный вышли к причалам, где были пришвартованы военные суда. Они поднимались на борт по трапам и всё внимательно осматривали, как два старых морских волка. Что-то им нравилось, а что-то нет, что-то вызывало их восхищение, а кое-что, наоборот, возмущало их.

Нильс притаился под деревянной шляпой и слушал, слушал.

«Подумать только,— размышлял он,— как, оказывается, всё не легко и не просто! Сколько труда, сколько сил было положено на то, чтобы у моей родины появился могучий флот! Иной раз люди жертвовали последний грош на постройку кораблей. А сколько труда, сколько усилий на то, чтобы улучшить и усовершенствовать эти суда!»

За одну эту ночь Нильс узнал столько нового, столько интересного!

— Ну что, Русенбум, есть у нас ещё несколько минут до рассвета? — спросил Бронзовый.

— Вроде есть, Ваше Величество,— сказал Деревянный.

— А то ведь с рассветом опять придётся стоять столбом на этой проклятой каменной тумбе.

— А мне — на скамеечке,— вздохнул Русенбум.— И собирать милостыню. Дело, конечно, хорошее, но ведь устаёшь стоять не шевелясь…

Они вышли на открытый двор, где были выставлены носовые фигуры старинных кораблей. Ах, какие это были замечательные резные фигуры! У них были такие удивительные лица: крупные, с гордым, неукротимым выражением. Нильсу показалось, что они изображают не людей, а духов, гордых и мужественных, тех самых, которые помогли строителям создать могучий флот.

Бронзовый вдруг потребовал:

— А ну, сними шляпу, Русенбум! Поклонись тем, кто стоит здесь! Они, не щадя себя, сражались за отечество!

И Русенбум, совершенно забыв, зачем они, собственно говоря, явились в гавань, не задумываясь, обнажил свою деревянную голову.

— Снимаю шляпу и низко кланяюсь всем, кто заложил здесь верфь и построил флот! Ура! Ура королю Карлу, основавшему город!

— Спасибо, Русенбум! Хорошо сказано. Теперь я вижу, чего стоит Русенбум — старший боцман королевского флота. Ой, что это такое, Русенбум?

На лысой деревянной голове бывшего боцмана стоял Нильс.

Но он, сам не зная почему, совершенно не ощутил страха. Он поклонился бронзовому королю и крикнул:

— Ура, пугало огородное!

Бронзовый стукнул палкой оземь. Но ничего не последовало. Брызнули первые лучи восходящего солнца, и оба они — и Бронзовый и Деревянный — мгновенно исчезли.

4
Нильс побежал обратно в город.

— Только бы не опоздать, только бы гуси не подумали, что я пропал, и не улетели бы без меня! — бормотал он себе под нос.

Он выбежал из ворот гавани и помчался наугад, стараясь разглядеть на фоне светлеющего неба крышу собора.

Он пробежал несколько улиц, сворачивая то направо, то налево, и вдруг неожиданно для самого себя очутился на площади перед собором.

Нильс задрал голову и увидел в небе гусиный клин.

Улетели!

Только — нет! Гуси летали над городом и высматривали, где же затерялся их добрый Тумметотт. Вскоре они заметили Нильса, и тогда большой белый гусь ринулся вниз и подобрал его.

Глава Х. В ПЛЕНУ

1
Птицы уже порядком устали от дальнего перелёта. Но теперь уже осталось совсем немного. Скоро, очень скоро они окажутся в Лапландии, и скоро кончится их бродячая жизнь, они построят себе уютные гнёзда и обзаведутся семьями.

Стоял погожий весенний день. Гуси летели низко над землёй. А на земле люди занимались своими делами. Но не нашлось ни одного, кто бы не оторвался от дел и не поднял голову, глядя вслед вольной птичьей стае.

Первыми в этот день гусей приметили горнорабочие, добывавшие руду высоко в горах. Заслышав гогот гусиной стаи в небе, они бросили бурить свои скважины.

— Куда держите путь? Куда держите путь? — крикнули они гусям.

Гуси, конечно, не поняли ни слова, но Нильс ответил за них:

— Туда, где нет тяжёлых заступов и отбойных молотков!

Рабочим показалось, будто гуси ответили на человеческом языке.

— Возьмите нас с собой! Возьмите нас с собой! — закричали они.

— В другой раз! — ответил им Нильс.— В другой раз!

Пролетев над рекой, гуси повернули к городу. Там, на краю города, высились огромные фабричные и заводские корпуса. Они пролетали над бумажной фабрикой как раз тогда, когда там кончился обеденный перерыв и рабочие толпились у ворот, возвращаясь в цеха.

Увидев гусиную стаю, они остановились, прислушиваясь и запрокинув головы.

— Куда держите путь? Куда держите путь? — крикнул один из рабочих.

— Туда, где нет станков и паровых котлов! — отозвался Нильс.

Тогда рабочие подумали, что им послышался человеческий голос.

— Возьмите нас с собой! Возьмите нас с собой! — закричали они.

— В другой раз! В другой раз! — ответил Нильс.

На фабрике, где делали спички, девушка распахнула окно как раз в тот момент, когда над крышей пролетали гуси.

— Куда держите путь? Куда держите путь? — крикнула она.

— В страну, где не нужны ни свечки, ни спички! — отозвался Нильс.

Девушка очень удивилась: ей показалось, что гуси отвечают человеческим голосом.

— Возьмите меня с собой! Возьмите меня с собой! — закричала она.

— В другой раз! В другой раз! — ответил мальчик.

Когда гусиный клин пролетал над школой, раздался звонок и ребятишки высыпали на школьный двор.

— Куда держите путь? Куда держите путь? — закричали они.

— Туда, где нет ни учебников, ни уроков! — отвечал Нильс.

— Возьмите нас с собой! Возьмите нас с собой! — завопили ребята.

— В другой раз! В другой раз! — обещал им Нильс.

2
Гуси, не останавливаясь, пролетели над городом, затем над извивающейся лентой реки и теперь летели над просёлком, идущим от одной деревни до другой, как вдруг Нильс, сидевший на спине белого гуся и весело болтавший ногами, закричал:

— Мортен-гусь! Мортен-гусь! У меня слетел с ноги башмак!

— Как же ты так? — заворчал Мортен.— Акка! Акка с Кебнекайсе! — крикнул он.

— Что тебе надо? — спросила Акка, не оглядываясь.

— Тумметотт уронил башмак!

— Ну, так подберите его,— отозвалась Акка.— А мы летим дальше. Догоняйте нас. Держите путь всё время на север. Всё время на север. Мы будем возле лесистой горы на берегу озера Круглого. Там вы нас найдёте.

Гуси полетели дальше, а Мортен повернул назад и стал снижаться.

Но тут на дорогу выбежали дети — маленькая девочка и мальчик постарше.

— Смотри, Оса,— закричал мальчик,— я нашёл башмачок! Он совсем, как наш, но такой малюсенький!

— Это очень странно, Мате,— заметила его сестра, рассматривая башмачок.

— Похоже, его обронили дикие гуси,— заметил Мате.

— А помнишь, мы с тобой слышали толки, что в одной усадьбе старая крестьянка видела домового, одетого в кожаные штанишки и деревянные башмачки. И будто он утащил бельчонка из клетки, а потом улетел на спине белого гусака?

— Помню,— сказал Мате.— Ой, что это там белеет в кустах возле дороги?

Ребята бросились в кусты, за которыми спрятались было Нильс и белый гусь.

— Гусь! Белый гусь! Да это не дикий, это домашний! Давай поймаем его и отнесём маме!

Ребята кинулись за гусем, а Мортен так растерялся от неожиданности, что вдруг забыл, что умеет летать, и, как в былые времена, стал спасаться от ребят бегством.

Дети загнали его в придорожную канаву и схватили. Мортен бился и кричал, но Оса сунула его под мышку и крепко прижала к себе.

— Тумметотт, спаси меня! — звал Мортен на помощь.— Помоги мне!

Но чем же мог ему помочь Нильс, такой крошечный и слабый по сравнению с обычными детьми!

Он вылез из-под широкого листа, под которым сидел притаившись, и кинулся вслед за девочкой и мальчиком, уносившими Мортена.

Нет, он не может оставить в беде своего друга!

Он бежал, не выпуская детей из поля зрения, но тут ему преградил путь небольшой овражек, по дну которого бежал ручей. Был он и неглубок и неширок, но Нильсу всё равно пришлось долго бежать вдоль ручья, пока он не отыскал брод. Когда Нильс выбрался из овражка, дети скрылись из виду. На влажной тропинке остались их следы, и мальчик побежал по этим следам. Тропинка нырнула в лес. Затем следы пошли прямиком через незасеянную пашню и вывели на большую дорогу, а оттуда — на аллею богатой усадьбы. В самом конце аллеи мелькнул фасад дома с затейливыми башенками.

«Ага,— подумал Нильс.— Дети потащили Мортена, чтобы продать его в богатой усадьбе. Боже мой, его же могут зарезать!»

Нильс помчался вперёд изо всех сил, но так и застыл перед узорными железными воротами. За ними четырёхугольником высился чудесный замок.

«Прошмыгнуть туда или нет?»

Нильсу было страшно.

«Что же делать? Что делать?»

Вдруг Нильс услышал позади себя какой-то шум. Он поспешно оглянулся. Батюшки мои! На него двигалась длинная вереница людей. Нильс едва успел притаиться за бочкой с водой, которая стояла у самых ворот.

Это были всего-навсего ученики Народной школы, которые шли со своим учителем на экскурсию. Они много бродили по полям и лугам, собирали растения для гербария, распарились и устали. Один из ребят подошёл к бочке с водой, чтобы попить. У него на боку висела специальная жестяная коробочка для сбора растений. Он снял её и положил на землю. Крышка коробочки открылась. В ней лежали собранные для гербария весенние цветы.

«Скорее! — скомандовал себе Нильс.— Ребята наверняка пойдут осматривать замок. Вот отличный случай пробраться туда и узнать, что стало с бедным Мортеном».

И он шмыгнул в коробочку.

И в самом деле, учитель сходил в замок и получил разрешение для ребят осмотреть старинные комнаты и залы.

Мальчик поднял свою коробочку, предварительно захлопнув крышку, но Нильс был уже внутри — он спрятался, зарывшись в жёлтые цветочки мать-и-мачехи и первоцвета.

Учитель повёл ребят в замок. Он водил их из комнаты в комнату, из одной залы в другую и долго-долго подробно обо всём рассказывал. О постройке замка и о картинах, развешанных по стенам, о старинной мебели и о тех, кто в этом замке жил в стародавние времена.

Нильс, томившийся в жестяной коробочке, начал терять терпение. Ведь ему приходилось лежать там тихо-тихо, так, чтобы мальчик его не обнаружил.

Ох, как томительно тянулось время! А учитель всё говорил и говорил об очагах, которыми люди пользовались в разное время; потом, остановившись возле старой кровати с высоким балдахином и роскошным пологом, принялся рассказывать, на чём спали люди в прежние времена.

Но тут ученик, в чьей коробочке прятался Нильс, снова захотел пить. Он откололся от остальных и направился на кухню попросить воды.

Как Нильс раньше не сообразил: конечно, здесь и следовало искать гуся!

Он так разволновался, что, повернувшись, нечаянно нажал на крышку. Крышка отскочила, но ученик, не придав этому значения, тут же её снова захлопнул.

Кухарка насторожилась. Ей показалось, что у парня там спрятана змея.

— Да нет,— успокоил её ученик.— У меня там только растения для гербария.

— Но там что-то шевелится,— настаивала кухарка.

— Ну, погляди сама,— сказал он, откидывая крышку коробочки.

Нильс, не задерживаясь ни на секунду, выпрыгнул из коробочки и вихрем помчался к выходу.

Вся прислуга кинулась за ним, хоть они и не поняли, что это с такой скоростью просвистело мимо.

— Держите его! Держите! — вопили они, выбегая из кухни.

Нильс побоялся бежать по открытому месту и через заросший сад помчался на задний двор.

Пробегая мимо лачуги одного из работников, он вдруг услышал жалобное гоготанье.

Так вот куда упрятали Мортена! А он потратил на поиски гуся столько времени зря!

Преследователи, слава Богу, потеряли его из виду и вернулись каждый к своему делу.

Нильс двинулся к крыльцу. Ох, какие высокие ступени! Он уцепился за край нижней ступеньки, попробовал подтянуться — и в тот же миг шлёпнулся на землю.

Но тут же вскочил и подтянулся снова.

«Не робей, Нильс Хольгерссон,— подбадривал он самого себя.— Твой товарищ в большой беде, и, кроме тебя, никто его не спасёт!»

Уговаривая самого себя таким образом, подтягиваясь, падая, снова подтягиваясь на руках, Нильс одолел все семь ступенек.

Никем не замеченный, он вошёл в сени. Но дверь, ведущая в горницу, оказалась заперта изнутри. Оттуда неслось жалобное гусиное гоготание.

— Тумметотт! — кричал Мортен.— Тумметотт, где ты? Эта ужасная женщина собирается подрезать мне крылья!

Какой ужас! Худшего для Нильса и Мортена нельзя было и придумать. Если это произойдёт, Нильс никогда, никогда не вернётся домой и не станет опять человеком!

Нильс забарабанил в дверь, но, ясное дело, никто и не расслышал ударов его крошечных кулачков.

Мальчик побежал обратно. Не обращая внимания на ушибы и ссадины, скатился по ступенькам с крыльца и подскочил к окну.

Окно располагалось невысоко от земли. Цепляясь за трещины в штукатурке, Нильс добрался до окна и заглянул внутрь.

Он увидел печь, и огонь в печи, и высокую женщину, которая в этот момент мыла печной горшок. Почему вдруг она занялась этим горшком, неизвестно. Ведь как можно было заключить из криков Мортена, она не собиралась его варить, а только намеревалась подрезать крылья, чтобы он от неё не улетел. Кто её разберёт! Мортен лежал на кухонном столе, туго обмотанный верёвкой.

— Да подожди ты, не гогочи, дурной, я же не собираюсь тебя убивать! Подумаешь — чик! Только подрежу крылышки — и всё. Будешь жить у меня припеваючи.

Она положила в печь последнее полено, налила в горшок воды и, отперев дверь, вышла, видно, для того, чтобы принести дров. Дверь она оставила открытой.

Бедный Нильс! Соскочив с окна, он опять проделал этот невероятный путь по ступенькам и успел прошмыгнуть в дом.

— Мортен!

— Тумметотт!

Теперь надо было взобраться на стол. Он крепко обхватил ножку стола руками и ногами и быстро полез вверх.

— Ну, потерпи ещё чуть-чуть, сейчас я тебя освобожу!

Узел был затянут так крепко, что слабые пальцы Нильса ничего не могли с ним поделать.

— Потерпи, Мортен, сейчас я попробую ножом! — сказал Нильс.

Он достал свой ножичек и стал перепиливать им верёвку.

— Ага! Поддаётся!

Он пилил и пилил, верёвка становилась всё тоньше и тоньше, но ещё была довольно крепка, а хозяйка могла вот-вот вернуться в дом!

— Тумметотт, ну постарайся, поторопись! — молил его гусь.

— Мортен-гусь, я ведь и так стараюсь изо всех сил, разве ты не видишь!

«Вжик-вжик, вжик-вжик!» — ножик так и мелькал у Нильса в руках.

— Попробуй разорвать верёвки, они уже стали тонкими,— сказал Нильс.

Гусь напрягся. Верёвки не пускали. Ещё раз. Ага! Верёвки затрещали, затрещали и наконец лопнули!

Мортен оказался на свободе. И только он успел расправить крылья, как в дом вошла хозяйка с охапкой дров. Она швырнула поленья на пол, отряхнула передник и, взяв в руки метлу, решила подмести мусор возле печки.

Нильс и Мортен замерли, прижавшись к стене в углу горницы. Взмахнув метлой, женщина задела гуся. Тот отпрянул в сторону, а хозяйка вдруг заметила Нильса. Она выронила метлу из рук и в ужасе застыла на месте.

— Спасите! — закричала она.— Гуа-Ниссе! Домовой! Спасите!

Нильс и Мортен не стали ждать, пока она придёт в себя от испуга. Они ринулись к выходу. На крыльце гусь схватил мальчика за ворот рубашки, изогнув шею, перебросил его себе на спину и взмыл в воздух.

Глава XI. ГУСИНАЯ СТРАНА

1
Мортен, белый гусь, и Нильс полетели на север вдогонку за гусиной стаей Акки с Кебнекайсе. Вскоре и старинный замок, и лачужка, где Мортен чуть было не лишился крыльев, остались далеко позади.

И вот уже путешественники, пролетев над сушей, покинули береговую линию и понеслись над морем. Море в этот день было спокойным, как зеркало. Нильс посмотрел вниз: под ним тоже простиралось небо и по нему бежали лёгкие облака.

У Нильса закружилась голова. Казалось, что он вот-вот свалится с гусиной спины.

Вскоре они достигли широкого птичьего пути. Стая за стаей летели в том же направлении, что и они с Мортеном: дикие утки и большие серые гуси, кайры и крохали, кулики и чёрные утки-нырки.

Птицы летели молча, лишь иногда перекликаясь и подбадривая себя:

— Летим на север!

— Летим на север!

— Мы летим на север! На север!

Вдруг небо стало пасмурно-серым, над морем нависли скопища туч, горизонт затянуло какой-то дымкой или, может быть, туманом.

Изнемогая от усталости, птицы стремились поскорее прилететь на место. А Нильс совсем потерял всякое представление о том, где находится.

Высоко ли, низко ли? Кругом были только птицы да тучи.

«А что, если мы насовсем покинули землю? — сказал самому себе Нильс.— Интересно, что там, наверху?»

Не успел он об этом подумать, как вдруг раздался какой-то треск, и он увидел, как вверх потянулись тонкие струйки дыма.

Птицы страшно переполошились, поднялся ужасный шум.

— Стреляют! Стреляют! Стреляют с лодок! — закричали они.— Поднимайтесь выше! Улетайте прочь! Скорее! Скорее! Улетайте прочь!

Тут Нильс наконец понял, что они летят над самым морем, а не высоко в небе.

Стаи птиц, летевших впереди, в наплывающем тумане вовремя не заметили охотников. Сотни тёмных пернатых комочков упали в море, и каждую погибшую птичку громким горестным криком провожали их оставшиеся в живых родственники.

Мортен рванулся назад, в сторону суши. А Нильс никак не мог прийти в себя от горя. Ему так и хотелось закричать:

«Люди! Опомнитесь! Что же вы делаете? Не смейте стрелять в этих живых и прекрасных птиц!»

Но люди всё равно не услышали бы его, а если бы и услышали, вряд ли послушались.

Многие птицы, а с ними и Мортен, решили переночевать на небольшом островке, который они заметили в море. Только Мортен и Нильс устроились на ночлег, как остров весь утонул в тумане.

2
На следующее утро остров по-прежнему был окутан густым туманом. Нильс, проснувшись, не обнаружил Мортена рядом, но ему послышалось, будто Мортен бродит где-то совсем близко и щиплет молодую траву.

Он решил тем временем спуститься на берег, чтобы набрать устричных раковин. Устрицы ведь съедобны, а у некоторых народов даже считаются деликатесом. Весь берег был усыпан такими раковинами. Правда, их не во что было положить. Однако стоило запастись ими как следует, потому что, где они с Мортеном окажутся завтра, неизвестно. Доберутся ли до Лапландии — трудно сказать! Надо ведь чем-то питаться!

Нильс отыскал на берегу прошлогоднюю осоку. Она была крепкой и жёсткой. Он стал плести из осоки нечто вроде заплечного короба и долго провозился с этим делом, потом набрал полный короб раковин и с трудом отыскал место, где, как ему показалось, оставил белого гуся.

— Мортен! — окликнул его Нильс.

Тишина. Только белый туман. И никакого отклика.

— Мортен-гусь, отзовись!

Снова никакого ответа.

«Куда же он девался? — забеспокоился Нильс.— Потерялся в тумане? А что, если, что, если… на острове объявился человек с ружьём?!»

Он прислушался. Нет, никаких выстрелов не слышно.

Нильс отправился на поиски. Туман прятал его от чужих глаз, но он же и мешал ему разглядеть гуся. Нильс добежал до самого конца южного берега. Берег просто кишел птицами. Но Мортена среди них не было.

Нильс добежал до дубовой рощи и заглянул в каждое дупло. Никого! На него напало отчаяние. Он шёл обратно, сгорбившись, в полной тоске. Что же с Мортеном-гусем? И что станется с ним, Нильсом, если Мортен так и не отыщется? От белого гуся ведь зависит вся его жизнь!

Слёзы навернулись Нильсу на глаза, но вдруг что-то белое вынырнуло ему навстречу из тумана. Да это же белый гусь собственной персоной! Живой и здоровый! Мортен казался и смущённым, и обрадованным.

— Мортен, где ты пропадал? — закричал Нильс.

— Да я совсем заблудился в тумане. Хожу-хожу, никак не выйду на то место, где мы с тобой ночевали.

— Мортен, милый, нельзя же так! Поостерегись, иначе ты можешь попасть в беду.

— Обещаю тебе, что буду очень осторожен,— заверил его Мортен.

— Полетим догонять своих?

— Что ты, Бог с тобой! Где же нам отыскать дорогу в этаком тумане!

А туман всё не рассеивался. На следующее утро Нильс опять спустился к берегу пособирать ракушки. Когда он вернулся в лощинку, гуся снова не оказалось на месте.

— Что за наказание! — воскликнул он.— Гусь опять куда-то запропастился. Должно быть, пошёл пощипать травку и, как вчера, заблудился.

И снова Нильс, не помня себя от страха, кинулся его искать. Он долго бродил по плоской возвышенности, занимавшей добрую половину острова. Там ничего не было, кроме парочки разрушенных когда-то ветряных мельниц. Сквозь редкую траву просвечивал белый известняк.

Мортен ну точно провалился! Уже вечерело. Нильс побрёл назад. Видно, гусь на этот раз окончательно пропал. Нильс совсем пал духом.

— Что же делать? Что же мне делать? — бормотал он в отчаянии.

Внезапно где-то совсем рядом он услыхал ка-кой-то шум: вроде бы покатился камень. Нильс резко обернулся. На каменистой осыпи что-то зашевелилось. Нильс встал на четвереньки и тихонько подполз к осыпи, чтобы не спугнуть того, кто там ворочался. И что же он увидел? Даже вообразить невозможно! Это был Мортен! С трудом взбираясь на камни, он тащил в клюве какие-то корешки!

Мальчика он не заметил, а Нильс не стал его окликать.

— Погляжу-ка я, куда это он всё время исчезает,— сказал Нильс самому себе.

И вот что ему открылось.

Сначала он услышал тихое гусиное гоготание, но слов не разобрал. Затем увидел на верху каменистой осыпи молодую серую гусыню. Это она загоготала от радости при виде белого гуся. Нильс, чтобы его не заметили, подполз на животе близко-близко и стал прислушиваться к тому, о чём они говорили.

Тут он выяснил, что у серой гусыни повреждено крыло и летать она не может. Её стая улетела в Лапландию, и гусыня осталась одна. Она бы наверняка умерла с голоду, если бы белый гусь вчера не услыхал её зова и не кинулся на помощь. Он стал носить гусыне корм. И они оба надеялись, что её крыло заживёт до того, как белому гусю придётся покинуть остров. Бедняжка всё ещё не могла ни ходить, ни летать.

— Не беспокойся,— сказал Мортен.— Я не брошу тебя. Я не улечу отсюда, пока тебе плохо.

— Спасибо тебе, Мортен,— ответила гусыня.

— Сейчас я ухожу,— сказал Мортен,— но завтра утром непременно вернусь, ты не беспокойся.

Под конец Мортен пожелал ей доброй ночи и удалился.

Когда белый гусь скрылся из виду, Нильс сам забрался на каменную осыпь. Он был страшно зол. Надо же, добрый друг Мортен — и вдруг обвёл его вокруг пальца!

Нильс шёл с намерением очень строго поговорить с этой гусыней. Мол, нечего сманивать его собственного гусака, который должен отвезти его назад, в Вестра Вемменхёг, в его родной дом. И пусть, мол, она не рассчитывает, что ради неё Мортен останется тут навсегда.

Когда Нильс увидел гусыню, он понял, почему его друг два дня носил ей корм и почему забыл и про Лапландию, и даже про своего друга Тумметотта. Все злые слова мигом выскочили у него из головы. Серая гусыня была прекрасна: с маленькой изящной головкой и лёгким шелковистым оперением. Она смотрела грустным, умоляющим взглядом.

Увидев Нильса, она попыталась скрыться. Но её левое крыло волочилось по земле и мешало ей двигаться.

— Не бойся меня,— сказал Нильс, проникаясь к ней жалостью.— Я — Тумметотт, а Мортен-гусь — мой друг.

Он помолчал, не зная, что к этому добавить. Он во все глаза смотрел на гусыню. И она казалась ему вовсе и не гусыней, а заколдованной принцессой.

Как только Нильс сообщил ей, кто он такой, она, склонив свою головку набок, заговорила мелодичным, необыкновенно красивым голосом:

— О, как я рада, что ты пришёл мне помочь, Тумметотт! Мортен поведал мне, что умнее и добрее тебя никого и на свете нет.

Она произнесла всё это со спокойным достоинством, и Нильс опять подумал, уж не принцесса ли она, в самом деле.

Он очень хотел бы ей помочь. И поэтому, не откладывая дело в долгий ящик, он подсунул руки под больное крыло и стал осторожно ощупывать, пытаясь обнаружить, где оно повреждено.

Косточка не была сломана. Ага! Вот оно что, вывихнут сустав!

— Потерпи немного,— сказал Нильс.— Сейчас тебе будет больно, но потом всё пройдёт.

И, решившись, он сильно дёрнул за крыло. Крыло встало на место. Но, по-видимому, боль была такой нестерпимой, что гусыня, вскрикнув, упала без чувств и больше не подавала признаков жизни.

Нильс был просто в ужасе. Он же так хотел помочь гусыне!

Ему показалось, что он убил человека…

Наутро туман рассеялся. Можно было продолжать полёт.

Нильс взгромоздился на спину Мортена, и тот, медленно взмахивая крыльями, поднялся в небо. Мальчика мучило случившееся вчера несчастье. Он боялся рассказать об этом Мортену.

«Пусть лучше он никогда об этом не узнает»,— думал Нильс.

И вдруг Мортен решительно повернул обратно. Он не мог так вот взять да и бросить подругу в беде. Пропади она, эта Лапландия, и будь что будет! Ведь юная искалеченная гусыня лежит там и умирает с голоду!

Вскоре они оказались возле каменистой осыпи. Но серой гусыни там не было.

— Дунфин! Дунфин — Лёгкий пушок! — отчаянно кричал Мортен.

«О Боже мой,— думал Нильс,— наверно, ночью её утащила какая-нибудь лиса».

— Я здесь, Мортен-гусь! — отозвался се— ребристый голосок.— Я спустилась немного поплавать.

Из воды легко вышла целая и невредимая Дунфин. Перья её распушились, Дунфин ведь как раз и обозначает «лёгкий пушок».

— Ты знаешь, Мортен, Тумметотт вправил мне крыло. Я здорова!

— Так летим с нами, Дунфин,— радостно загоготал белый гусь.

— Конечно, конечно, Мортен!

Капли воды жемчужинками сверкали и переливались на её шелковистых перышках.

И Нильс снова подумал, что она — заколдованная принцесса.

3
Они летели на север. Еловые леса под ними сильно изменились. Деревья с короткими ветвями и тёмной хвоей росли далеко друг от друга. Некоторые, с высохшими верхушками, казались совсем больными. А дальше пошли сосны, тоже пониже, чем на родине Нильса. Сосны росли небольшими рощицами на красивом серебристом ковре из серого оленьего мха — ягеля.

Они пролетели ещё немного.

И тут Дунфин сказала:

— Вот и Лапландия!

Нильс нагнулся и посмотрел вниз. В первый момент он был сильно разочарован. Леса да болота, только и всего.

Но вот они долетели до лесистой горы, возвышавшейся над озером, которое вполне могло носить имя Круглое.

Мортен с Нильсом и Дунфин — Лёгкий пушок опустились на берег.

— Как ты думаешь, Тумметотт,— спросил Мортен, очень волнуясь,— примет ли Акка с Кебнекайсе мою невесту Дунфин в нашу стаю?

— Не знаю, Мортен,— откровенно признался Нильс.— У Акки — доброе сердце, но она не любит, когда своевольничают.

— Как же нам лучше поступить?

— Я пойду и разыщу стаю. Вы пока побудьте здесь. Я с Аккой сам поговорю.

И Нильс медленно двинулся вдоль берега, разыскивая своих друзей… Повсюду он встречал гнёзда, в них спали дикие гуси. Не знакомые, а чужие. Но Нильс страшно обрадовался, что вновь находится среди диких гусей.

Он заглянул в заросли ивняка и там увидел парочку из своей стаи. Но пожалел их будить и пошёл дальше.

«Да,— думалось ему,— Лапландия — действительно гусиная страна!»

Он пробродил довольно долго, ему удалось найти ещё нескольких гусей из своей стаи. Но вот на невысоком холмике он заметил какую-то странную серую кочку. Он подошёл поближе. Это была не кто иная, как Акка с Кебнекайсе. Она не спала, а словно стояла на страже, охраняя всё гусиное население.

— А вот и мы, матушка Акка! — радостно приветствовал её Нильс.

Старая гусыня подскочила к нему, провела клювом по всему его телу, чтобы убедиться, что он прибыл цел и невредим.

Нильс расцеловал её в обе щеки и поведал ей историю Мортена и Дунфин.

— Вот и славно! — воскликнула Акка.— Я и сама думала о том, что его надо женить.

4
И так все вместе они стали жить в гусином городе у подножия лесистой горы на берегу озера Круглого.

Гуси вили гнёзда и выводили птенцов. Сколько было писку, а сколько забот! Надо было выкормить и вырастить всю эту мелюзгу. У Мортена и Дунфин тоже вылупились гусята. Шестеро. Даже Нильс построил себе домик. Он сплёл себе шалашик из ивовых прутьев и обмазал его глиной. Получилось довольно нескладно, но вполне уютно.

Да, надо ещё сказать, что старая Акка не просто приняла Дунфин, а привязалась к ней всем сердцем: Дунфин была такой милой, ласковой и обходительной.

И потянулось доброе, нежаркое северное лето, полное солнечного света. Ведь летом на севере солнце едва коснётся горизонта, как тут же снова поднимается в небо и светит всем-всем без исключения.

Глава XII. ПРИЕМЫШ

1
Быстро мелькали прекрасные летние дни. Вот уже и макушка лета наступила. У диких гусей подрастали гусята. Они очень мило ходили вперевалочку, и родители научили их нырять и плавать. Нужно было одолеть ещё одну трудную науку — научиться летать. В стае Акки с Кебнекайсе тоже подрастал молодняк. А уж до чего хороши были детишки у Дунфин и Мортена! Они были чуть крупнее других, но двигались так же изящно, как их мама Дунфин. Милее и добрее их мамы Дунфин и на свете никого не было. Её полюбили все дикие гуси, а уж белый гусь Мортен был готов и жизнь свою за неё положить. Даже старая суровая Акка была с ней всегда ласкова и никогда ни в чём не могла ей отказать.

Мортен-гусь однажды действительно чуть не поплатился жизнью, вступив за неё в смертельную схватку, и, как оказалось впоследствии, совершенно напрасно.

А дело было так. Ещё тогда, когда Дунфин — Лёгкий пушок сидела на гнезде, высиживая гусят, Мортен заметил, что поодаль летает огромный орёл. Он очень встревожился.

— Что же будет, если это чудовище вдруг нападёт на Дунфин? Ой, подумать даже невозможно! — бормотал он про себя.— Такой огромный, такой страшный хищник!

Однажды утром Мортен поднялся рано-рано. Ему не спалось. Его мучила тревога.

Он взлетел на вершину холма и оттуда стал глядеть по сторонам, не летит ли орёл. Вскоре он и в самом деле увидел, что с запада приближается большая тёмная птица. У неё были такие широченные крылья, что никакого сомнения не оставалось, что это тот самый орёл.

— Какой огромный и страшный! — проговорил Мортен.— От такого живым не уйдёшь! Ну да всё равно, я готов пожертвовать собой, чтобы только он не добрался до моей дорогой Дунфин!

Правда, орёл не обратил на него никакого внимания и камнем кинулся вниз, нацелившись на какую-то чайку.

Нервы Мортена не выдержали.

— Эй, ты! — закричал он.— Убирайся отсюда и никогда больше не возвращайся, иначе будешь иметь дело со мной!

— Ты что, рехнулся, что ли? — раздался орлиный клёкот.— Совсем ума лишился? Твоё счастье, что я не трогаю гусей. А то бы ты у меня узнал, где раки зимуют.

Мортен-гусь решил, что орёл считает ниже своего достоинства сразиться с гусем. Это задело его гордость. Не думая уже о последствиях, он сам первый ринулся на орла, больно ущипнул его за шею и стал лупить крыльями.

— Отцепись! — крикнул орёл.— Я тебе уже объяснил, что я не дерусь с гусями.

Но оскорблённый Мортен продолжал щипать и колотить его. Этого уже орёл стерпеть не мог. Он начал давать сдачи, хоть и не в полную свою силу.

Нильс в этот момент проснулся. Он почувствовал, что что-то с гусем неладно. Услышав какие-то странные звуки на вершине холма, он кинулся туда. Боже мой! Какая картина предстала его глазам!

Его мирный белый гусь бился с орлом, и был он уже весь в крови, но не сдавался.

Сражаться с такой огромной и хищной птицей у Нильса, конечно, не хватило бы сил. Оставалось только позвать на помощь.

— Акка! — закричал он изо всех сил.— Акка с Кебнекайсе! На помощь! Белый гусь погибает!

Услышав эти слова, орёл тут же оставил гуся в покое.

— Кто произносит здесь имя Акки? — спросил он, как показалось Нильсу, в некотором смущении и даже с робостью.

Он глянул на Нильса и взмахнул крыльями.

— Передайте привет матушке Акке! — крикнул он, быстро улетая прочь.

2
А как-то раз был ещё и такой случай. Дунфин и Мортен повели гусят к воде. Гусята уже научились держаться на поверхности, но родителям надо было обучить их нырять и доставать со дна съедобные водоросли.

Нильс увязался за ними. Присев на бережку, он глядел на то, как гусята сначала робко, а потом всё смелее и смелее ныряли лапками кверху, а затем выныривали, смешно отфыркиваясь и глотая водоросли.

Сначала они держались поближе к бережку, но потом осмелели и отплыли довольно далеко.

Вдруг Нильс увидел, что по траве стремительно проносится чья-то чёрная тень. Он глянул на небо и увидел, что там, распластав крылья, парит огромный орёл.

— Мортен! Дунфин! — завопил он.— Скорее плывите с детьми к берегу. Прячьтесь! Орёл! Орёл! Быстрее, быстрее на берег!

Мортен и Дунфин промчались со своими детьми как ураган и спрятались в кустах.

Но странное дело! Потревоженные криками Нильса гуси, выглянув из своих гнёзд и завидев орла, сразу успокаивались и не выказывали никакого страха.

— Гуси! Прячьтесь! — кричал Нильс.— Вы что, не видите, что ли, орла?!

Но гуси продолжали заниматься своими делами.

— Акка! Акка! — завопил он.— Спасай стаю от орла!

А орёл всё приближался и приближался, всё снижался и снижался, и никто из гусей решительно ничего не предпринял для своего спасения.

— Не кричи, Тумметотт,— сказала Акка.— Не волнуйся. На этот раз всё обойдётся.

В этот момент, сложив свои могучие крылья, орёл приземлился рядом с Аккой.

— Здравствуй, матушка Акка,— сказал орёл.

— Здравствуй, Горго,— откликнулась Акка.— Как поживаешь?

— Как всегда,— неопределённо ответил орёл.

И гуси тоже с ним приветливо поздоровались.

У Нильса от удивления раскрылся рот.

— А это ещё кто? — спросил орёл, указывая на Нильса.— Что-то уж очень подозрительно похож на человека.

— Это наш Тумметотт,— сказала Акка.

— Домовой, что ли?

— Ах, Горго,— сказала Акка.— Это длинная история. Во всяком случае, тебе достаточно знать, что он мой лучший друг.

— Что ж, значит, и мне он будет другом. Как вы-то тут живёте? Не обижает ли вас кто? Только скажите мне, уж я проучу нахала!

— Да нет, дорогой, не беспокойся, мы и сами умеем за себя постоять.

И Акка легонько постучала орла по голове. А он смотрел на неё, как маленький гусёнок.

— Ну, хорошо. Если я вам понадоблюсь, посылайте за мной.

С этими словами орёл взлетел в воздух, заслонив своими широкими крыльями солнце.

Нильс долго стоял задрав голову и смотрел на парящего в небе орла.

— Это тот самый орёл, что чуть не погубил нашего Мортена! — воскликнул он.— Почему он в тот раз оставил его в покое, как только услышал твоё имя, Акка? И почему он разговаривает с тобой так почтительно, точно ты — его родная мать?

Акка рассмеялась.

— Ты недалёк от истины, Тумметотт. Я почти что и есть его мать.

— Как же это может быть?

— А вот послушай.

И Акка рассказала ему удивительную историю.

3
Высоко на лесистой горе, на неприступном скалистом уступе, прилепилось старое орлиное гнездо. Сейчас оно пустовало, а несколько лет назад в нём жила чета горных орлов.

Под скалистым уступом располагалась эта долина, где каждое лето селились гуси. Они её облюбовали потому, что долина была надёжно скрыта горами. Даже среди местных жителей — лапландцев — мало кто догадывался о её существовании.

Так оно и велось из года в год: орлы гнездились на вершине скалы, а гуси — внизу, в горной долине на берегу озера. Орлы каждое лето уносили парочку гусей, но всё же старались не губить слишком много, иначе гуси перестали бы селиться рядом с ними. С другой стороны, эти страшные соседи защищали гусей от других хищников. Кто же решится охотиться в долине рядом с могучими горными орлами?

Стая Акки с Кебнекайсе могла не опасаться ни ястребов, ни коршунов, зато ей приходилось остерегаться самих сторожей.

Каждое утро на рассвете орлы вылетали на охоту. Но раньше, чем орлы просыпались, Акка, стоя на берегу в долине, смотрела, куда полетят грозные соседи.

Если орлы скрывались за вершинами гор, то гусиная стая могла спокойно пастись и плескаться в озере. Если же орлы оставались в долине, гуси отсиживались в своих гнёздах.

В полдень Акка снова начинала высматривать орлов. В этот час орлы возвращались в гнездо, и старая гусыня по их полёту видела, удачной ли была охота.

— Берегитесь, прячьтесь! — подавала она команду своей стае, когда замечала, что орлы возвращаются ни с чем.

— Всё спокойно,— сообщала она, когда видела в их когтях богатую добычу.

Однажды летним утром,— а было это за несколько лет до того, как Нильс встретился с дикими гусями,— старая предводительница стаи Акка с Кебнекайсе стояла, притаившись, и ждала, когда орлы вылетят из гнезда.

Долго ждать ей не пришлось. С первым же лучом солнца великолепные птицы поднялись в небо и скрылись за горами.

— Вот и прекрасно! — сказала она, облегчённо вздохнув.

Ближе к обеду Акка снова стала высматривать в небе орлов. Но так и не увидела.

«Неужели я могла их прозевать?» — подумала она, снова бросив взгляд на скалу.

Возле гнезда никого не было.

— Стара я стала,— сетовала она.— Видно, не гожусь больше в предводители стаи. Как же это я прозевала, когда они вернулись?

На следующее утро Акка проснулась ещё раньше обычного и стала ждать. Солнце поднялось довольно высоко. Но из орлиного гнезда никто не вылетел и наутро. Она прислушалась. Вроде бы как раз оттуда доносился жалобный крик.

«Что-то там случилось»,— подумала гусыня.

Она быстро взлетела на скалу и уселась на край орлиного гнезда.

Ни орла, ни орлицы не было. В огромном гнезде среди костей, остатков шерсти, птичьих клювов сидел один-единственный, ещё как следует не покрывшийся перьями, полуголый птенец и орал во всё горло.

— Накорми меня! — завопил он, приметив гусыню.— Я голодный! Я хочу есть! Есть! Дай мне поесть!

— Погоди чуток,— сказала Акка, которая опасалась, что орлы могут с минуты на минуту вернуться.— Скажи-ка сначала, где твои родители?

— Где? Где? — орал птенец.— Откуда я знаю где? Улетели вчера утром, а меня бросили! Ну, что ты тут сидишь! Принеси мне еды!

Акка поняла, что родителей его либо подстрелили, либо поймали и повезли продавать. Делать нечего, хочешь не хочешь надо было этого урода покормить.

Акка быстро слетела вниз, к озеру, и, поймав рыбку, принесла её птенцу.

— И ты думаешь, что я буду есть эту гадость? — завопил он.— Неси мне куропатку! Живо!

Тут Акка, не выдержав, больно щипнула орлёнка за шею.

— А ну-ка,— сказала она,— быстро оставь свои капризы и ешь, что дают. Твоих родителей ждать больше нечего. Уж коли я взялась тебя кормить, так и выкормлю. Только про куропаток забудь, понял?

Сказав это, Акка улетела и долго не появлялась. Проголодавшись, орлёнок всё-таки съел рыбу. Когда Акка наконец прилетела ещё с одной рыбкой, он уже не стал привередничать. Съел и вторую рыбку, хоть и безо всякого удовольствия.

Ох и нелёгкий труд взвалила на себя старая Акка! Родители орлёнка так больше никогда и не появились, и ей одной пришлось носить ему корм. Конечно, это были всего лишь рыба и лягушки, но и от этой еды малыш быстро вырастал и набирался сил. Он скоро позабыл своих родителей-орлов и считал Акку своей матерью.

Прошло несколько недель. И тут Акка поняла, что приближается пора линьки, когда птицы меняют старые перья на новые и в это время не могут летать. Целый месяц она не смогла бы приносить корм своему питомцу, а тот мог за это время умереть с голоду.

— Вот что, Горго,— сказала она однажды своему приёмному сыну.— Я больше не смогу прилетать к тебе сюда. Ты должен набраться храбрости и сам слететь вниз, в долину. Там я будут тебя кормить по-прежнему. Вот и решай: либо ты погибнешь с голоду, либо отважишься кинуться вниз и постараешься расправить крылья, чтобы не разбиться о скалы. Предупреждаю тебя, твоя отвага может стоить тебе жизни. Но другого выхода всё равно нет.

Орлёнок оказался вовсе не робкого десятка. Он живо вскарабкался на край гнезда и, ни минуты не колеблясь, распахнул свои ещё пока неокрепшие крылья и ринулся вниз. Вначале он несколько раз перекувырнулся в воздухе, а затем сумел установить равновесие и приземлился цел и невредим.

Всё лето орлёнок прожил в долине вместе с гусятами. Он очень с ними подружился. Но мало этого. Он и себя тоже считал гусёнком и во всём пытался подражать взрослым гусям. Когда гусята устремлялись к воде, он лез в воду вслед за ними и тут, захлебываясь, камнем шёл ко дну.

Обиженный и униженный, он бежал жаловаться.

— Матушка Акка, разве я хуже всех? Почему я не могу плавать, как все остальные?

— Когти твои слишком длинны, вот почему,— говорила Акка.— Слишком долго ты пролежал в своём гнезде на скале. Но не печалься. Всё равно из тебя выйдет прекрасная птица!

Скоро крылья орлёнка Горго выросли и окрепли. Но он не догадывался, что может летать, до тех пор, пока гусят не стали обучать полёту.

Но в этом за ним никто не мог угнаться. Все остальные летали только тогда, когда их заставляли старшие. А орлёнок Горго летал целыми днями, получая от этого огромное удовольствие.

Он ещё не знал, кто он такой, и постоянно задавал Акке вопросы.

— Почему птицы разбегаются, стоит только скользнуть моей тени в горах?

— Уж очень большими выросли твои крылья, пока ты лежал в своём гнезде,— отвечала Акка.— Это и пугает мелких пташек. Но всё равно из тебя выйдет прекрасная птица! Не печалься, сынок.

Однажды они пролетали над крестьянским двором, на котором куры мирно отыскивали и клевали зёрнышки.

— Орёл! Орёл! Спасайтесь! Орёл! — закричал петух.

Куры кинулись врассыпную.

Горго устремился вниз, налетел на петуха и задал ему хорошую трёпку.

— Почему он назвал меня орлом? — требовал он объяснений у Акки.— Он и его дурацкие куры не поняли разве, что я дикий гусь?! Я всех отучу обзывать меня орлом!

— Как же тебе не совестно! — стыдила его Акка.— Связался с каким-то жалким петухом.

И она больно ущипнула его.

Горго обиделся. Он взмыл высоко в небо, некоторое время парил под облаками, а потом и совсем скрылся из виду.

Он где-то пропадал целых три дня.

— Я знаю теперь, кто я,— сказал он Акке, когда снова вернулся в стаю.— Я — орёл. А раз так, то и должен жить, как положено орлу. Но знай, что я никогда не трону никого из гусиного племени. Прощай!

Акка загрустила. Она ведь кормила его и воспитывала. И что с того, что Горго обещал ей не трогать диких гусей. Раз он решил жить жизнью орла, значит, другим птицам от него не поздоровится. Но она была слишком горда, чтобы о чём-нибудь его просить.

— Ты — вольная птица и можешь поступать, как хочешь,— сказала она.— Я не стану удерживать тебя в стае.

На следующий день Горго покинул стаю. О нём шла молва, что он дерзок и отважен и ничего и никого не боится, кроме старой гусыни Акки с Кебнекайсе.

И ещё все знали, что он никогда не охотится на гусей.

Глава XIII. ТАЙНА СОВ

1
Лето близилось к концу. Скоро, очень скоро стая отправится в обратный путь и полетит на юг за море. Но на пути у неё обязательно окажется деревушка Вестра Вемменхёг и бедный торп Хольгера Нильссона.

Нильс и мечтал там оказаться, и боялся этого. А если ничего не получится и он останется таким же малышом, как сейчас? И все будут смеяться над ним и показывать пальцами?

Но он ведь слышал, что сказали совы. Надо только, чтобы Мортен-гусь целым и невредимым вернулся домой.

А вдруг всё не так?

Он поделился своими сомнениями с Аккой. Та молча и серьёзно выслушала его.

— Что ж,— сказала она,— чтобы ты был спокоен, попытаемся выяснить, как на самом деле обстоят дела.

Дни проходили за днями, и уже близился день, когда стая должна была вылететь в дальний путь, но Акка по-прежнему молчала.

— Должно быть, захлопоталась и забыла,— печалился Нильс.

Вдруг как-то утром Мортен разбудил его раньше обычного.

— Проснись, Тумметотт! Отправляйся к Акке,— сказал он. И добавил шёпотом: — Орёл прилетел.

Мортен так и не отделался от страха перед этой могучей птицей.

— Тумметотт! — сказала Акка.— Горго должен что-то тебе сообщить, о чём не желает поведать даже мне.

Нильс затревожился. Уж не связано ли это с его возвращением домой?

— Привет, Тумметотт!

Горго ухватил его своим огромным загнутым клювом и как пушинку забросил себе на спину. Они поднялись в воздух.

— Слушай, малыш,— сказал он.— Ты знаешь, что Акка для меня всё равно что мать. И любое её желание я выполняю мгновенно.

— Знаю,— пролепетал Нильс, едва переводя дыхание и не понимая, к чему он клонит.

— Так вот. Акка просила меня слетать к совам и узнать, сохранилось ли условие твоего превращения в человека. Ведь эти домовые — такой ненадёжный народ! Ну, вот, я и узнал.

— Ну и что? Что, говори скорее,— торопил его Нильс.— И почему ты унёс меня на спине, вместо того чтобы сказать всё нам с Аккой вместе.

— Я не мог сообщить эту ужасную весть никому, кроме тебя самого, Тумметотт.

— Что же случилось, Горго, говори, не тяни же!

— Ну вот, слушай. Когда Акка попросила меня слетать к совам, которые будто бы знают о том, как превратить тебя в человека, я, ясное дело, сразу же помчался к ним.

— И ты их разыскал?

— Ещё бы! Что может скрыться от орлиного взгляда? Даже мышь не укроется, даже муравей!

— И что же они сказали, Горго?

— Сначала вообще ничего не хотели говорить. Молчали.

— И как же?

— Ну, я слегка причесал им пёрышки.

— А дальше?

— Заговорили, но стали отнекиваться. Мол, ничего не знаем, ничего не ведаем.

— А потом?

— А потом я тряхнул их хорошенько.

— Ну, ну, дальше!

— И вытряс из них такие вести, что и говорить-то не хочется. Я не хотел, чтобы кто-нибудь знал про это. Потому что решать придётся тебе самому.

— А что же изменилось, Горго? Они же тогда сказали, что я превращусь в человека, если Мортен-гусь вернётся домой.

— Мне жаль тебя, Тумметотт. Но это только часть условия.

— Господи, что же там ещё?

Горго помолчал. Потом мрачно произнёс:

— Ты превратишься в человека только тогда, когда твоя матушка зарежет белого гуся.

Нильс горько заплакал.

Так, значит, всё кончено для него! Никогда-никогда не будет он больше человеком, никогда не вернётся в свой родной дом, никогда в жизни не обнимет свою дорогую матушку!

Ему показалось, что солнце погасло и мир потерял краски.

— Что он тебе сказал? — спросила Акка, когда Горго и Нильс прилетели обратно.

— Да так, ничего,— пробормотал Нильс, тяжело вздыхая.

Деликатная Акка не стала его расспрашивать.

2
Время осеннего перелёта всё приближалось. Когда уже был назначен день отлёта, Нильс вдруг обратился к Акке со странным разговором.

— Матушка Акка,— сказал Нильс,— ты знаешь, что я решил. Я полечу с вами к тёплому морю. Я не хочу возвращаться домой.

— Ты в своём уме, Тумметотт?! — воскликнула Акка.— Ты — человек и должен опять стать человеком. И родители твои, конечно, ждут тебя, не дождутся.

— Но я так привык к вам и к гусиной жизни. Я не хочу с вами расставаться. Я уже почти что сам стал диким гусем.

Ещё более тяжёлым был разговор с Мортеном.

Мортен уже размечтался, как он со всем своим семейством поселится на птичьем дворе в Вестра Вемменхёге и будет жить спокойной и размеренной жизнью домашнего гуся.

— Но, Тумметотт,— протестовал Мортен,— ведь ты же сам просил меня, чтоб осенью я отвёз тебя домой! Почему ты передумал?

— Мортен, а разве тебе не хочется полететь за море? Провести зиму в тёплых краях вместе со стаей, с которой мы уже стали как родные?

— Нет, Тумметотт, мне хочется домой. Но если ты решишь лететь за море, я, конечно, не оставлю тебя одного. Хотя мне очень-очень грустно.

Мортен надолго замолчал. Ведь он всё лето представлял себе, как гордо он опустится на двор перед домом Хольгера Нильссона и представит прекрасную Дунфин и своих гусят всем домашним гусям, и курам, и коровам, и кошке, да и самой хозяйке.

И вот в один прекрасный день косяк диких гусей поднялся с места и устремился к югу. Во главе, как всегда, летела мудрая Акка с Кебнекайсе, за ней — все остальные, их было ровно тридцать один. Гусята, как и взрослые гуси, изо всех сил старались лететь, соблюдая равные промежутки между собой. Вначале им трудно было поспевать за стаей.

— Акка с Кебнекайсе! Акка с Кебнекайсе! — кричали гусята.

— Что там ещё? — ворчала Акка.

— Наши крылышки устали! Наши крылышки устали! — жаловались они.

— Ничего, привыкайте,— отвечала Акка.— Чем дольше будете лететь, тем вам станет легче.

На некоторое время гусята замолкали, а потом начинали снова:

— Акка, Акка, Акка с Кебнекайсе!

И голоса их звучали ещё жалобнее.

— Что там ещё? — спрашивала Акка, не останавливаясь и не оборачиваясь.

— Мы хотим есть! Мы хотим пить! Мы не можем больше лететь!

— Дикие гуси должны уметь кормиться воздухом, а пить — ветер,— отвечала строгая Акка и продолжала стремительно лететь вперёд.

Уже через час гусятам и впрямь показалось, что лететь стало легче, а пить и есть расхотелось, точно они действительно научились утолять голод и жажду воздухом и ветром. Стая диких гусей во главе с Аккой мчалась над скалистыми горами северной Швеции, и старые гуси всё время выкрикивали названия горных вершин, чтобы молодые их запомнили.

И тут гусята опять закричали:

— Акка! Акка! Акка!

— Что там ещё?

— Столько названий не помещается в наших головках! — пищали они.— Столько названий не помещается в наших головках!

— Чем больше входит в голову, тем лучше в ней всё умещается,— ответила Акка, продолжая выкрикивать диковинные названия.

Стая неслась всё на юг и на юг.

— Как там, за морем? Как там, за морем? — спрашивали гусята.

— Потерпите, потерпите, скоро узнаете,— отвечали старшие гуси.

Акка повела стаю в сторону Сконе. Она облетела всю провинцию и опустилась на ночлег на болото в приходе Вемменхёг.

Нильсу всё время казалось, что мудрая Акка нарочно летала над всей провинцией Сконе, чтобы показать ему, что его родные места ничуть не хуже всех остальных мест на белом свете. Он и сам так думал.

С тех пор как он увидел первый поросший старыми вётлами холм и первый низкий бревенчатый домик, сердце его заныло от тоски по дому.

Глава XIV. ДОМОЙ

1
Ласковое солнышко поднялось на следующий день над просторными нивами. Гуси с удовольствием паслись на них и отдыхали перед окончательным перелётом. После обеда, когда все решили прилечь и подремать, Акка вдруг подошла к Нильсу.

— Теперь, по-видимому, установится хорошая погода,— сказала она.— Завтра мы начнём перелёт через Балтийское море.

— В самом деле? — отозвался Нильс.

У него сдавило горло. Он всё-таки надеялся, что, пока он находится недалеко от дома, гном снимет с него своё страшное заклятие и снова превратит в человека.

— Мы с тобой сейчас довольно близко от Вестра Вемменхёга,— как бы невзначай заметила Акка и, помолчав, добавила: — Я подумала, может, тебе захочется наведаться домой? Ведь теперь ты не скоро увидишь свой дом…

Надо сказать, что Нильс не выдержал и поведал Акке о страшном заклятии домового.

— Пусть белый гусь останется здесь. Тут ему не грозит никакая беда. Я сама отнесу тебя на спине. Надо тебе всё-таки посмотреть, как там, дома, идут дела. Кто знает, может, ты и сможешь чем-нибудь помочь своим родителям.

— А ведь верно, матушка Акка! — обрадовался Нильс.— Как же это я сам не додумался!

И через минуту Акка уже летела к усадьбе Хольгера Нильссона. И вот она уже опустилась на землю возле каменной ограды, окружавшей торп.

— Подумать только! Здесь всё как было! — воскликнул Нильс.

Он ловко взобрался на ограду.

— Кажется, я только вчера сидел здесь и смотрел, как вы летите высоко в небе!

— У твоего отца есть ружьё? — спросила Акка с опаской.

— А как же! Я ведь из-за него и не пошёл в тот день в церковь!

— Ну, тогда я не стану тебя тут дожидаться.

— Погоди, не улетай,— попросил Нильс и быстро спрыгнул с ограды.— Я сейчас. Я очень скоро вернусь.

— Нет, я полечу назад, к своим. Я вернусь за тобой поутру.

Акка погладила клювом Нильса по волосам, взмахнула крыльями и улетела. У неё было такое чувство, что они расстаются навсегда. Откуда оно явилось, Акка и сама не смогла бы объяснить.

На дворе в эту минуту никого не было, и Нильс проскользнул в коровник. Уж кто-кто, а коровы-то всё ему расскажут! Но в коровнике было почти пусто. Весной там помещались три тучные коровы, а теперь в хлеву стояла всего одна. Она стояла молча, опустив голову, и было видно, что её гложет тоска.

— Добрый день, Роза! — обратился к ней Нильс.— Как поживают мои матушка с батюшкой? Здоровы ли? И куда подевались твои подружки?

Услыхав его голос, Роза вздрогнула и собралась было поддеть его рогом. Но, приглядевшись, раздумала. Это был, безусловно, Нильс Хольгерс-сон. Он был такой же маленький, как и в тот день, когда исчез. На нём была всё та же рубашка и те же кожаные штаны. И всё-таки он неузнаваемо изменился. У того, прежнего, походка была неуклюжая, голос тягучий, глаза сонные. А этот был лёгок на ногу, ловок, говорил быстро, и глаза его светились.

— М-му! — замычала Роза.— Доходили до меня слухи, что ты совсем изменился, да я, признаться, не верила. Добро пожаловать, Нильс Хольгерссон, добро пожаловать! Я так рада, что ты вернулся!

— Спасибо тебе, Роза,— отозвался Нильс.

Он был счастлив, что его так приветливо встречают.

— Расскажи мне скорее, как дела у нас дома?

— Всё горести да беды,— вздохнув, ответила корова.— Хуже всего, что хозяин купил коня и большие деньги за него отдал, а конь всё лето только ест и не работает. Что-то у него с ногой, ходить не может. Из-за него-то и продали двух других коров, Лилию и Звёздочку.

— Матушка, верно, опечалилась, когда увидела, что гусь Мортен улетел?

— Да не стала бы она печалиться, если б знала, что гусь сам улетел. Больнее всего ей было, что её родной сын сбежал из дому, прихватив гусака.

— Как! — поразился Нильс.— Она что, подумала, что я украл гуся?

— А что ещё она могла подумать?!

— И что же, они решили, что я, как бродяга, слоняюсь по свету, продав гусака на ближайшем базаре?

— Они очень печалятся,— сказала Роза.— Оплакивают тебя, точно потеряли самое дорогое на свете.

Поблагодарив корову Розу, Нильс направился в конюшню.

Там стоял красивый, холёный, по виду совершенно здоровый конь.

— Добрый день,— поздоровался с ним Нильс.— А мне говорили, что ты — больной и хилый, а ты вон какой красавец! Ты что, просто отлыниваешь от работы?

Конь обернулся и пристально посмотрел на мальчика.

— Уж не сын ли ты хозяина, которого заколдовал домовой? — спросил конь.

— Я самый,— ответил Нильс.

— Вот чудно-то. О тебе говорили столько дурного, а у тебя такое доброе лицо. Верно, зря болтают.

— Пусть болтают. Я всё равно здесь не останусь,— сказал Нильс.— Но прежде чем я уйду, поведай, что за хворь на тебя напала?

— Да нет у меня никакой хвори, и работать я бы рад. Вот только сидит у меня в ноге что-то острое, обломок ножа, что ли, да так глубоко, что и лекарь не смог его найти. Я вовсе не дармоед. Мне и самому совестно стоять тут без дела и только переводить сено.

— Вот и хорошо, что ты здоров,— сказал Нильс.— Попробую сделать так, чтоб занозу у тебя вытащили. Можно, я нацарапаю кое-что у тебя на копыте?

Он достал свой ножичек и нацарапал на копыте больной ноги какие-то слова. И только он покончил с этим делом, как услышал, что во двор вошли мать и отец. Он притаился в углу конюшни и стал смотреть в щёлку. Как его родители постарели и сгорбились за это время! Видно было, что их гнетёт тяжкая печаль.

— Нет, мать,— говорил отец, видимо продолжая разговор,— больше я не стану брать взаймы. Придётся нам продать этот дом.

— Я не стала бы спорить с тобой,— ответила матушка,— но только куда же денется наш мальчик, если он в один прекрасный день вернётся домой?

— Что же делать? — вздохнул отец.— Но мы обязательно попросим тех, кто будет здесь жить, передать ему, что мы ждём его, что для нас он — всегда желанный. Пусть только вернётся — слова дурного от нас не услышит.

— Только бы он вернулся! — вздохнула матушка, поднимаясь на крыльцо.

Она вошла в дом, а отец направился к конюшне. Как всегда, он первым делом подошёл к коню и поднял его больную ногу.

— Что это? — удивился он.— Тут написано: «Вытащи железку из ноги». Кто это мог написать?

Он стал оглядывать конюшню, а Нильс, весь дрожа, съёжился за пучком соломы.

Отец стал осматривать и ощупывать копыто изнутри.

— А и впрямь тут торчит что-то острое! Вот оно! Кусок железа, должно быть, от старого сломанного ножа!

2
Пока Нильс сидел не дыша, а отец занимался с конём, на дворе появились новые посетители.

А случилось вот что. Когда Мортен оказался совсем близко от своего прежнего дома, он не сумел воспротивиться желанию показать свою жену и детей, которыми так гордился, обитателям усадьбы. И вот он вместе с Дунфин и гусятами прилетел в усадьбу Хольгера Нильссона. Во дворе в этот момент никого не было. Мортен стал спокойно расхаживать, показывая Дунфин, как ему тут прекрасно жилось. Подойдя к сараю, где находился гусиный загон, он пригласил всех войти.

— Тут никого нет! — сказал он.— Заходите, заходите, посмотрите, как тут хорошо. Это не то что мокнуть и замерзать в озёрах да болотах.

И они все, и Мортен, и его супруга, и все шестеро гусят, пошли поглядеть, в какой роскоши жил Мортен до того, как отправился в путешествие с дикими гусями.

— Вот тут мы и жили,— рассказывал Мортен.— Вот тут, в углу, всегда стояло корытце, доверху наполненное овсом. Поглядите-ка, тут есть ещё немного зёрнышек.

И он начал клевать овёс.

Дунфин всё это почему-то не нравилось, она и сама не могла бы объяснить почему. Но ею овладела какая-то неясная тревога.

— Пойдём отсюда,— просила она.

— Ну ещё немного! Ещё несколько зёрнышек! — настаивал Мортен.

И вдруг, загоготав, поспешно бросился к выходу. Но было уже поздно. Хозяйка набросила снаружи крючок на дверь.

Хозяин, вытащивший железку из ноги коня, радостно поглаживал его, когда в конюшню вошла жена.

— Иди-ка погляди, какая у нас добыча! — позвала она мужа.

— Нет, лучше ты погляди,— сказал он, показывая ей железку.— Видишь, какую занозу вытащил я у коня? Теперь-то ясно, отчего наш конь целое лето не мог и шагу ступить.

— Какое счастье! — радовалась мать.— И знаешь ещё что? Белый гусь, который исчез по весне, вернулся и привёл с собой ещё семерых диких гусей. Видно, он тогда улетел со стаей.

— Ну надо же! — удивился отец.— Хорошо-то как! А лучше всего то, что вовсе и не сын наш виноват в пропаже гусака.

— Да, ты прав, отец! Только боюсь, нам придётся заколоть всех этих гусей сегодня же вечером, а завтра продать на рынке. Раз уж мы собрались уезжать отсюда, нам негде будет держать птицу.

— Нехорошо,— засомневался отец.— Грех лишать гусака жизни, раз он сам вернулся, да ещё и с прибавлением.

— Я согласна с тобой,— вздохнула мать.— Да иного выхода нет. Пойдём, помоги мне перенести их на кухню.

Нильс увидел, как мать и отец понесли гусей в дом. Белый гусь бился и кричал: «Тумметотт, помоги мне! Тумметотт, спаси меня!»

А Нильс как вкопанный стоял в дверях конюшни. И вовсе не потому, что думал, будто гибель Мортена принесёт ему избавление от чар. Он даже и не вспомнил об этом. Но чтобы спасти друга, ему пришлось бы показаться на глаза отцу с матерью.

«Им и так тяжело. Как же я причиню им ещё одно горе, представ перед ними в таком виде?» — думал он.

Но когда дверь в дом захлопнулась, он точно очнулся. Стрелой кинулся он вон из конюшни, сам не понимая, как взобрался на крыльцо, и вбежал в сени. Что же делать? Ему всё ещё было страшно показаться родителям. Он было собрался постучать в дверь, но рука его замерла в воздухе.

«Но ведь Мортен сейчас умрёт,— подумал он.— А он был моим лучшим другом, такой добрый, такой заботливый!»

Ему вспомнилось всё, что они вместе пережили. Сердце его преисполнилось благодарностью и нежностью к другу.

«Будь что будет»,— решил он.

И забарабанил в дверь.

— Кто там? — спросил отец.

— Матушка, не троньте гуся! — что было сил крикнул Нильс с порога.

В тот же миг гуси громко загоготали, и он понял, что гуси все живы.

— Сыночек! — воскликнула матушка.— Вернулся! Какой же ты стал рослый и статный! Входи же! Входи!

Нильс робко вошёл в горницу.

— Слава тебе, Господи! — сказала матушка, обливаясь слезами.

— Добро пожаловать! — сказал отец, с трудом сдерживая слёзы.

Но Нильс никак не решался войти. Он не мог понять, чему они так радуются. Ведь их сын коротыш, уродец! За что они благодарят Господа?

Но матушка сама подошла к нему, крепко обняла его и повела в горницу. Тут он только понял, что произошло.

— Матушка! Отец! Я опять такой, как был! Я снова стал человеком!

3
На следующее утро Нильс поднялся до рассвета и отправился к берегу моря. Над морем клубился туман, воды почти не было видно. Прежде чем уйти из дома, Нильс попытался разбудить Мортена, но тот только взглянул на него и тут же сунул голову под крыло и продолжал спать.

Море едва плескалось. Было тихо. Нильс думал о том, какой прекрасный перелёт предстоит его друзьям — диким гусям.

Он встал на берегу на самом видном месте, чтобы гуси могли его заметить.

Солнце взошло. Над морем пролетали дикие гуси, одна стая за другой, но они не обращали на Нильса никакого внимания.

«Это, должно быть, не мои,— сказал самому себе Нильс.— Эти улетают, даже не простившись со мной. Это, наверно, чужие».

Но вот над морем появилась ещё одна стая. Она летела стремительно, и гуси громко гоготали. Они подлетели к берегу, замедлили ход, но не опустились рядом с ним, как можно было бы ожидать. Не видят они его, что ли?

Нильс попробовал позвать их по-гусиному, но язык не повиновался ему. Он услыхал гогот Акки, но не разобрал слов,

«Неужели гуси стали говорить на другом языке?» — удивился он. Нильс замахал руками, побежал вдоль берега, выкликая:

— Где ты? Я здесь! Где ты? Я здесь!

Но это гусей только испугало. Похоже было, они его просто не узнали. Им же было неведомо, что он снова стал человеком.

И хотя Нильс радовался тому, что вернулся домой и опять обрёл человеческий облик, он ощутил горечь от того, что должен теперь навсегда разлучиться с дикими гусями. Нильс сел на песок и спрятал лицо в ладони.

Но тут он вдруг услыхал шум крыльев. Старой матушке Акке тоже было жаль с ним расставаться. Теперь, когда он сидел неподвижно, гусыня решилась подлететь поближе. Она не то что узнала, а скорее почувствовала, что это он.

Вскрикнув от радости, Нильс обнял старую гусыню. Другие гуси тоже подлетели к нему. Они что-то радостно гоготали, но Нильс не понимал их. Он и сам говорил без умолку и благодарил их за прекрасное путешествие в Лапландию. Но гуси ни слова не поняли из его речей.

Нильс ласково погладил Акку и всех гусей по порядку и направился к дому. Он знал, что птицы не умеют долго горевать, и решил уйти, пока они ещё помнят и любят его.

Он задержался на песчаном холме, глядя в небо, наблюдая бесчисленные стаи, летевшие на юг. Все они перекликались друг с другом, и только одна-единственная стая диких гусей молча летела вперёд. Он провожал её глазами, пока стая не скрылась из виду. Потом повернулся и пошёл домой, где его ждали счастливые, вновь обретшие сына мать и отец.